План по Ярости

Выдержка из «Краткого справочника аффективных минералов и пород». Утверждён Главным Управлением Психо-Промышленности. ДСП.

Скорбит (проф. жарг. «синька», «лёд»).

Происхождение: Формация, образующаяся в зонах долговременных массовых страданий (места боёв, лагеря).

Основные месторождения: распространён повсеместно.

Свойства: Аффективный фон стабильно-негативный (-120/-150 у.а.е.). Энтропийный.

Применение: Промышленный хладагент (марки СБ-1, СБ-2), изоляционные материалы.

Ярь-руда (проф. жарг. «краснуха», «грелка»).

Происхождение: Формация, образующаяся в местах пиковых социальных потрясений (революции, бунты, гражданские войны).

Основные месторождения: Северо-Запад, Донбасский кряж, Парижский бассейн.

Свойства: Аффективный фон нестабильно-позитивный (+350/+500 у.а.е.). Экзотермический. Склонность к спонтанному резонансу.

Применение: Топливо для эмо-реакторов, изделия спецназначения для ОборонЭмоПрома (марки ЯР-А, ЯР-Б).

Фоби-гипс (проф. жарг. «страх-цемент», «жутняк»).

Происхождение: Формация, образующаяся в зонах тотального, парализующего страха (районы действия карательных отрядов, эпицентры природных катастроф).

Свойства: Аффективный фон нейтральный, поглощающий. Повышенная аффективная вязкость.

Применение: Производство высокопрочного эмобетона (марки ФБ-300), компоненты защитных конструкций.

Блажь-самородная (проф. жарг. «золотишко», «кайф»).

Происхождение: Россыпи, образующиеся в местах массовой, концентрированной эйфории (территории старых рок-фестивалей, легендарные богемные кварталы доСдвиговой эпохи).

Основные месторождения: Калифорнийский разлом, Ибица. В России крайне редка.

Свойства: Аффективный фон пиковый, эйфорический (+1000/1200 у.а.е.). Психимически инертна.

Применение: Сырьё для фармакологии: препараты группы «Экстат». Стратегический ресурс.

Захар Палыч проснулся за три минуты до звонка будильника, в 5-57. Он всегда просыпался за три минуты. Это был не какой-то там божий дар, а профессиональная привычка, сложившаяся за долгие годы работы на одном месте. Кстати, будильник, старый механический «Слава» ещё доСдвиговых времён, был единственным прибором в его квартире, который не фонил и не требовал ежеквартальной психо-калибровки.

Квартира была пыльной и холодной. Он быстро оделся: грубые рабочие штаны, толстый свитер, казённый ватник. Никаких «эмо-стабилизирующих» подкладок, которые так любила молодёжь: Палыч считал это баловством. Если ты сам не можешь держать собственный эмоциональный фон в пределах ГОСТа, то тебе не место на Комбинате.

Комбинат, который ещё лет двадцать назад был просто «почтовым ящиком Эмоц-4», а потом, в волну «гуманизации» закрытых городов, когда их ЗАТО получило нелепое, но прижившееся в народе имя Психогорск, стал «Психогорским Комбинатом по Переработке Психогенных Ископаемых» (ПКППИ), встретил его привычным рокотом огромных механизмов и порывами ветра из вентиляционных шахт. Гигантские, закованные в броню из «стылого ужаса» корпуса подпирали низкое небо, из которого в любой момент готов был посыпаться мелкий, колючий снег. Несколько припозднившихся работяг третьей смены брели к проходной, закуривая на ходу. Их лица были серыми, выгоревшими после ночной отгонки. Палыч кивнул паре знакомых и, не заходя в заводоуправление, где начальство всё равно не появится раньше девяти, свернул к своему Цеху №2.

Он вошёл в кафельный гулкий предбанник, где висели ряды тяжёлых прорезиненных фартуков, и недовольно поморщился: после ночной смены в воздухе оставался едва уловимый, кислый запашок «тоски-раздражения». Слабаки! Не могут даже рабочее место в нейтральном состоянии оставить. Пройдя дальше, в самое сердце цеха, он только там, наконец, вздохнул полной грудью.

Здесь было его место. Покрытые толстым инеем, огромные чаны-«успокоители» монотонно гудели, перегоняя внутри себя вязкую тёмно-синюю массу. Это был «скорбит» категории СБ-2, сырьё, добытое на карьерах Мценской аномалии из Лесковского пласта. Палыч подошёл к ближайшему чану и приложил ладонь в грубой перчатке к смотровому стеклу, толщиной в его кулак. Стекло было ледяным, но не обжигало: правильная температура. Внутри, в синем мареве, лениво ворочались тёмные сгустки – «печальные конкреции», самые плотные формации руды. Процесс шёл штатно. Палыч любил работать с Мценским СБ-2 – далеко не самым мощным, но очень чистым и стабильным, без примесей «паники» или «отчаяния». Впрочем, настоящий «лагерный» скорбит, первой категории, да хоть тот же «Майданек-концентрат», шёл под грифом «особо ценный» прямиком в ГосРезерв, и его даже не нюхали на гражданских комбинатах.

– Палыч, доброе утро, – раздался за спиной голос сменного мастера, Петрова, пожилого рабочего с лицом, похожим на старый кожаный ботинок.

– Какое оно доброе, Петров, – не оборачиваясь, пробурчал Палыч. – Опять «тоской» в раздевалке надымили. Я вас просил психогигиену соблюдать, или нет? Это тебе не прииск «блажной», где можно эмоции как попало разбрасывать. У нас производство повышенной аффективной опасности.

– Так это молодёжь, Захар Палыч, – вздохнул Петров. – У них опять талоны на «радость-рафинад» урезали, в столовой только по полпачки на руки дали: вот и ходят, дуются. Шепчутся, что весь наш рафинад эшелонами куда-то в Азию гонят, а на те деньги везут «блажь» натуральную, калифорнийскую, для шишек в Центре: мол, отечественный-то рафинад, синтетический, они не жалуют.

– Мне их талоны до лампочки, – отрезал Палыч. – Мне техпроцесс важен. Как ночная прошла? Отклонения были?

– Никак нет. Всё по регламенту. Зольность сырья, правда, скачет. Опять вагон «восточного» подвезли, с высоким содержанием «тоски-песчаника». Пришлось на двойную сепарацию ставить.

Палыч кивнул: что ж, это бывает. Он сделал пометку в своём потёртом блокноте с твёрдой картонной обложкой, и двинулся дальше, вдоль ряда гудящих чанов. Его шаг был неторопливым, как ход конвейерной ленты, подающей сырьё в дробилку. В этих стенах он был не просто начальником цеха, а Хозяином. Не в новом, пошлом смысле этого слова, когда владеют и распоряжаются. А в старом, забытом, когда отвечают за всё – за каждый вентиль, за каждого трудягу, за стабильность хладагента на выходе при нулевом побочном аффективном фоне. И в его хозяйстве, в Цехе №2, царил порядок и предсказуемость и всё было на своих местах. Захар Палыч и подумать не мог, что это последнее утро, когда давно отлаженный им механизм будет работать без сбоев.

Тяжёлая, обитая свинцовыми листами дверь в цеховую лабораторию открылась с глухим шипением, стравливая давление. Воздух внутри был тёплым, неподвижным, пахло спиртом и остывающей канифолью. Завлаб Анна Викторовна стояла спиной к двери, сгорбившись над проектором «эмо-спектрографа». На матовом экране прибора плясала сложная сине-фиолетовая диаграмма.

– Уже с обхода, Палыч? – не оборачиваясь, спросила она. – Ты бы хоть раз с утра кофе выпил, что ли, а не «скорбитом» дышал.

Захар Палыч подошёл к вмонтированному в стену окну с толстым многослойным стеклом, защищающим лабораторию от эмо-резонансных помех и случайных психогенных флуктуаций, за которым в сером утреннем свете шумел его цех.

– Кофе, Викторовна, аффективный фон повышает, нервозность. А у нас производство, нам порядок нужен. Что там по пробам? Норма?

Она выключила проектор и повернулась. Её глаза глядели устало: это была особая, профессиональная усталость её ремесла – часами вглядываться в микросрезы чужого, давно окаменевшего горя, классифицируя его по степени безысходности. Да ещё опять была плохая ночь, с долгой, муторной бессонницей, когда лежишь, смотришь в потолок и слушаешь, как грохочет за окнами Комбинат. Под форменным белым халатом Анны виднелись строгая тёмная юбка и глухая серая блузка. Единственным ярким пятном были губы, тронутые помадой – нелегальной, «кустарной», сделанной на основе какого-то слабого «симпатита», её маленькое женское хулиганство.

– Пробы как всегда: стабильно, уныло, по ГОСТу. Как вся наша жизнь, Захар Палыч. Концентрация на выходе – 98,7%. Примесей «паники» – ноль целых, ноль десятых. Можешь хоть на хлеб мазать.

– Маслом надо хлеб мазать, а не скорбитом, – в уголках его глаз промелькнула тень улыбки: только она умела так язвить, что это звучало как комплимент.

Палыч помолчал, собираясь с мыслями, а потом полез во внутренний карман ватника, достал маленький, размером со спичечный коробок, свинцовый пенал и положил на стол.

– Слушай, Ань... Глянь-ка, вот. От Светки. Месяц уже таскаю, никак не соберусь вскрыть.

Анна взяла пенал, и её пальцы, привыкшие к лабораторной точности, легко сковырнули герметичную пломбу. Внутри, на бархатной подложке, лежал небольшой, с ноготь, золотистый кристаллик, слабо пульсирующий тёплым светом.

– «Осознанность-7», – констатировала она, поднеся кристалл к лампе. – Последняя модель. Калифорнийская разработка. Пишут, снимает симптомы хронической скорби и производственной апатии. Терапевтический курс. – Она посмотрела на него с сочувствием. – Значит, всё ещё пытается тебя «лечить»?

Палыч криво усмехнулся.

– Она это называет «заботой». Пишет, что у них там все старики на таких курсах сидят. Для психогигиены, чтоб не фонили упадничеством. Считает, что я тут в своей скорби погряз, как в болоте.

– А ты погряз? – тихо спросила Анна.

– Я в ней работаю, Викторовна, – жёстко ответил он. – А это две большие разницы. Наш «скорбит» – он нужный. Да, он тяжёлый, он холодный, но зато настоящий: его можно потрогать, замерить его свойства, охладить им реактор. А это... – он кивнул на кристалл, – ...это пустышка. Дистиллят. Радость без причины, тепло без огня. Не знаю, как тебе сказать... Тамара... – он запнулся, – ...когда она улыбалась, даже в самые последние месяцы, у неё была... настоящая улыбка. В ней и боль была, и любовь, и всё на свете. А тут – ничего. Ноль. Гладкая поверхность.

Конец ознакомительного фрагмента.