Ипатий Коловратий

Ипатий Коловратий был настолько маскулинен, что когда он входил в лифт, у того срабатывал датчик перегрузки, хотя Ипатий был один. Его грудь, поросшая густым курчавым лесом, напоминала рельеф Среднерусской возвышенности, а руки были созданы для того, чтобы гнуть подковы и сжимать то, что не желает сжиматься.

В тот вечер Ипатий решил заняться кулинарией. Не той, где «щепотка соли», а той, где «удар кулаком по тесту». К нему должна была заглянуть соседка Элеонора – женщина тонкой душевной организации и еще более тонкой талии.

Элеонора вошла в квартиру и замерла. Ипатий стоял на кухне в одном фартуке на голое тело. На фартуке был изображен греческий атлант, но по сравнению с Ипатием атлант выглядел как жертва веганской диеты.

– Ипатий… – прошептала она, глядя, как на его бицепсе пульсирует вена, размером с садовый шланг. – Что вы делаете?

– Взбиваю, – коротко бросил Коловратий.

В его руках был массивный венчик. Он вращал им в глубокой медной миске с такой скоростью, что вокруг Ипатия образовался локальный циклон. Белки сопротивлялись, но под взглядом Коловратия у них не было шансов – они густели, наливались белизной и превращались в пики такой твердости, что об них можно было порезаться.

– У вас… очень уверенные движения, – заметила Элеонора, медленно сползая по косяку.

– Рычаг и амплитуда, – Ипатий отставил миску. – В любом деле важна правильная подача момента.

Он взял со стола огромный кочан капусты. Элеонора вскрикнула, когда Ипатий одним коротким, но сокрушительным движением вогнал нож в самую сердцевину.

– Она была слишком твердой, – пояснил Ипатий не оборачиваясь. – Но я нашел к ней подход.

Он начал шинковать. Звук был такой, будто пулемет «Максим» косит заросли тростника. Ипатий работал ритмично. Раз-два. Раз-два. Мышцы на его спине перекатывались, как живые змеи под кожей.

– Элеонора, – Ипатий внезапно замер и обернулся. Его лоб блестел от испарины. – Подойдите. Мне нужна ваша… интуиция.

Она подошла, чувствуя исходящий от него жар, как от прогретой печи. Ипатий взял ее руку своей огромной ладонью – теплой и шершавой, как наждак номер ноль.

– Попробуйте фарш, – сказал он, поднося к ее губам тяжелую деревянную ложку. – Я добавил туда слишком много острого перца. Боюсь, не каждый сможет это вынести.

Элеонора лизнула край ложки, не сводя глаз с его волевого подбородка.

– О боже, Ипатий… Он обжигает.

– Это только начало, – Ипатий Коловратий сделал шаг вперед, и Элеонора почувствовала спиной холодный край холодильника «ЗиЛ». – Сейчас я буду зажигать… духовку. У нее капризный пьезоэлемент, нужно долго держать палец на кнопке, чтобы искра превратилась в пламя.

– Вы справитесь, Ипатий? – выдохнула она.

Коловратий усмехнулся, и в его глазах блеснул отблеск кухонной конфорки.

– В этой квартире, Элеонора, еще ничто не уходило от меня не прожаренным до самой глубины.

Он медленно потянулся к духовке, и фартук на его спине натянулся так, что атлант на груди, казалось, издал победный клич. А через секунду фартук треснул с сухим звуком лопнувшего парусника, обнажив тылы, мощные и непоколебимые, как скалы Аю-Дага.

Где-то на четвертом этаже сработала пожарная сигнализация, но Ипатию было все равно – его собственный датчик дыма уже давно зашкалило, а огнетушитель в штанах требовал немедленной инспекции.

– Элеонора, – пророкотал он не оборачиваясь, – придержите заслонку. Она у меня… тугая.

Элеонора, чьи зрачки расширились до размеров кофейных блюдец, робко коснулась металлической ручки. В этот момент Ипатий, решив, что пора переходить к решительным действиям, резко крутанул вентиль газа. Раздался хлопок, сопоставимый с залпом крейсера «Аврора», и из недр плиты вырвался огненный протуберанец, который мгновенно слизнул остатки бровей Коловратия.

Ипатий даже не моргнул. Он медленно повернул к ней свое лицо – красное, опаленное, но полное первобытной страсти.

– Видите? – прошептал он, и от его дыхания у Элеоноры закурчавились волосы на затылке. – Искра пробежала. Теперь главное – не сбавлять обороты, иначе тесто опадет.

– Ипатий, – пискнула Элеонора, прижимаясь к холодильнику так плотно, что на ее спине отпечатался логотип «ЗиЛ» и знак качества СССР. – А мы… мы точно будем только печь?

Коловратий навис над ней, как грозовая туча над беззащитным полем лютиков. Он взял в руки скалку, которая в его лапищах выглядела как зубочистка, и начал медленно втирать в нее муку.

– Печь, Элеонора, – это искусство. Сначала мы подготовим поверхность, – он посыпал стол мукой так густо, что кухня стала похожа на кокаиновый притон в Майами. – Затем мы тщательно разомнем основу… Я люблю, когда основа податлива, но пружинит под пальцами. А потом…

Он сделал паузу, и в тишине было слышно, как в соседней квартире от его магнетизма сбились настройки у телевизора.

– А потом мы поместим наше содержимое в самое жаркое место. И поверьте, я буду следить за процессом до тех пор, пока корочка не станет… пунцовой.

Элеонора посмотрела на скалку, потом на Ипатия, потом снова на скалку.

– Знаете, Ипатий, – выдохнула она, расстегивая верхнюю пуговицу блузки, которая и так держалась на честном слове и молитвах святого Вакуума, – кажется, у меня тоже… духовка перегрелась. Требуется срочное проветривание.

Коловратий ухмыльнулся, обнажив зубы, которыми можно было перекусывать арматуру.

– Проветривание отменяется, Элеонора. У меня в этой квартире… двойной стеклопакет и режим полной изоляции. Будем потеть, пока не пропечемся до самого мякиша.

И с этими словами он одним движением смахнул со стола вазу с геранью, освобождая место для… генеральной репетиции кулинарного шедевра.

А была ли девочка?

Недалекое будущее. Главной проблемой стала не инфляция, а то, что фитнес-браслеты научились стучать на владельцев. Съел чебурек после шести вечера – и через три минуты страховая присылает уведомление: «Ваш полис подорожал на пять тысяч. Приятного аппетита, толстячок».

Валера сидел на лавке, пряча в кулаке запрещенную сосиску в тесте. Вдруг он увидел ее.

Посреди двора, на новеньком резиновом покрытии, стояла девочка в советской школьной форме. Коричневое платье, фартук, огромные белые банты. В руках – скакалка. Она прыгала в полной тишине. Раз, два, три.

Валера подавился тестом. Последний раз школьную форму старого образца он видел в кино про Штирлица и на сомнительных вечеринках.

– Слышь, малая, – просипел Валера, оглядываясь по сторонам. – Ты откуда такая? Косплей-фестиваль в библиотеке?

Девочка остановилась. Банты качнулись, но не как у робота – плавно, а как положено: один чуть сполз набок.

– Дяденька, – сказала она тонким, живым голосом, – а вы не видели моего папу? Он ушел за подпиской на «Кинопоиск» и не вернулся.

Валера напрягся. В его времени «уйти за подпиской» означало либо запой, либо попытку обойти блокировки через соседа-хакера.

– Слушай, – Валера достал смартфон, чтобы сфотографировать это чудо и залить в чат дома, – ты стой так. Сейчас разберемся.

Он навел камеру. Экран смартфона вдруг замигал красным: «Ошибка идентификации. Объект не прогружен. Проверьте соединение с реальностью».

– Опа, – выдохнул Валера. – Паленая голограмма.

Он протянул руку, чтобы ткнуть в бант, но рука наткнулась на вполне осязаемое, колючее шерстяное платье. Девочка была настоящей. Но камера ее «не видела».

Через пять минут у лавки стояла толпа. Баба Шура с третьего этажа, вооруженная очками с дополненной реальностью, орала на весь двор:

– Нету ее! Валерка, ты сосисок своих просроченных переел! Пустое место там!

– Да вот же она! – Валера схватил девочку за плечо. – Теплая! Дышит! Косички воняют хозяйственным мылом!

Толпа разделилась. Половина жителей, у которых стояли дешевые китайские линзы, видели только пустую площадку и скачущего психопата Валеру. Другая половина – те, кто принципиально не обновлял прошивки глаз со времен второго ковида – видели девочку и начинали креститься.

Приехал наряд полиции. Дрон-патрульный трижды облетел место происшествия.

– Гражданин, – проскрипел дрон, – прекратите удерживать пустоту. Вы нарушаете закон о социальном дистанцировании с воображаемыми друзьями.

– Да какая пустота! – взвыл Валера. – Девочка, скажи им!

Девочка посмотрела на дрона, потом на Валеру. Улыбнулась, обнажив дырку от выпавшего молочного зуба, и вдруг выдала:

– Обнаружено критическое обновление системы конфиденциальности. Активация режима «Невидимка» для лиц младше 12 лет завершена успешно.

И она… не исчезла. Она просто стала для всех «фоновым шумом». Камеры ее игнорировали, датчики движения считали порывом ветра, а взрослые просто переставали ее замечать, как только отводили взгляд.

– Валера, – позвал сосед, – ты чего один в позе борца сумо стоишь?

Валера посмотрел вниз. Девочки не было. Только на резиновом покрытии валялся старый, пахнущий пылью и школьным мелом белый бант. И сосиска в тесте куда-то исчезла.

– А была ли девочка? – пробормотал Валера, потирая глаза.

А из кустов за домом раздалось отчетливое, детское, но с интонациями опытного хакера:

– Хорошо пошла сосисочка. Завтра в костюме кота приду, у них датчики на котах вообще виснут.

Будущее только начиналось. Анонимность выходила на новый, аналоговый уровень.

Гений или сумасшедший?

Каждый вторник Виктор меняет местами батарейки в пульте от телевизора и настенных часах. В пульте батарейки свежие, а в часах – те, что уже не тянут телевизор, но вполне справляются со стрелками.

В среду Виктор понимает, что из-за того, что в часах теперь стоят батарейки из пульта, часы начинают спешить на четыре минуты в сутки, потому что «напор тока слишком сильный для старых шестеренок». Чтобы компенсировать это, Виктор каждое утро переставляет время на три минуты назад. Одну минуту он оставляет «в запасе», чтобы быстрее ходить на работу.

В пятницу выясняется, что из-за этой лишней минуты он приходит на работу раньше, чем открывается дверь. Поэтому он начал брать с собой из дома чайник. Но так как в офисе есть свой чайник, Виктор свой не включает, а просто держит его на коленях, чтобы чувствовать тяжесть и не забывать, что сейчас на самом деле на четыре минуты меньше, чем показывают часы.

Когда жена спросила, почему в холодильнике лежит пульт, Виктор ответил:

– Чтобы батарейки не перегревались от моих мыслей о времени. Ведь если они остынут, то в субботу их можно будет не менять, а просто перевернуть плюсом к минусу.

Виктор точно знает: если соблюдать этот цикл, телевизор можно не смотреть вообще – и так все понятно.

Кто опрокинул елку?

Константин всегда хотел иметь большую семью и много домашних животных. Он с удовольствием завел 5 собак, 3 кошки, хорька и, чем особенно гордился, енота-полоскуна. Ежедневно в его доме было шумно и весело, а соседи испытывали зависть к такой многочисленной и дружной компании.

Приближались новогодние праздники, и Константин нетерпеливо ждал, когда же они будут наряжать елку. Рождественское дерево у него было самое красивое, ярко-зеленое, с гирляндами и блестящими игрушками. Но вечером, когда все семейство собралось за столом, к ним ввалился его теща, немного подшофе. Она, заметив наряженную елку, подумала, что это прекрасный повод для веселья.

Вначале она просто пританцовывала вокруг дерева, но затем, не удержавшись на ногах, повалила его. Игрушки разлетелись по всей комнате. Кошки и собаки испугались и начали носиться по дому, создавая небывалый хаос. Хорек воспользовался ситуацией, выскользнул из клетки и стал полноценным участником веселья. Американский енот, посмотрев на то, как все развлекаются, также не остался в стороне и принялся забирать игрушки.

Константин, находясь посреди подобного безумия, не сдерживал смех. Он взглянул на тещу, которая, похихикивая, пыталась поднять ель, и понял, что как раз такие моменты придают жизни дополнительную яркость. Наконец зеленую красавицу привели в порядок, а вечер закончился шумным семейным праздником, в котором каждый, в том числе нетрезвая теща, поучаствовал в незабываемом новогоднем чуде!

Кибер-пельмень и другие шедевры

Катерина всегда знала, что рождена быть великой писательницей, но мешала досадная мелочь: она катастрофически не умела складывать буквы в смыслы. Но когда мир захватили нейросети, Катерина поняла – час пробил. Пулитцер сам себя не заберет.

– Напиши мрачный детектив в стиле скандинавского нуара, – скомандовала она чату, попивая безлактозный латте. – Главный герой – детектив-мизантроп с аллергией на снег. И пусть там будет загадочное убийство селедки.

Через три секунды экран выплюнул текст. Катерина пробежала глазами: «Инспектор Бьорн смотрел на серые волны, и его душа была такой же соленой, как филе маринованной сельди, лежащее на холодном асфальте Осло».

– Гениально! – ахнула Катерина. – Какой метафоризм! Какая глубина!

К вечеру она уже считала себя «архитектором смыслов» и «куратором цифрового вдохновения». Она создала папку «Мои шедевры», куда за час накидала:

1. «Кибер-пельмень» – антиутопию о мире, где еда восстала против людей.

2. «Любовь в облаке» – влажный роман, где страсть вспыхивает между пылесосом с ИИ и умной колонкой.

3. «Сумрачный Смузи» – сборник белых стихов, которые нейросеть сгенерировала, когда Катерина случайно заснула лицом на клавиатуре.

На следующий день Катерина отправила рукопись в крупное издательство. Сопроводительное письмо гласило: «Я творила в порыве экзистенциального транса. Мой стиль – это симбиоз человеческой боли и кремниевого совершенства».

Через неделю пришел ответ. Катерина затаила дыхание.

«Уважаемая Катерина! – писал редактор. – Мы в восторге от вашей скорости. Но есть нюанс. В 14-й главе ваш детектив Бьорн внезапно превращается в розового пони, а убийство селедки раскрывается через рецепт салата "Мимоза", встроенный в диалог. Также нам кажется подозрительным, что на странице 45 текст внезапно переходит в инструкцию по эксплуатации микроволновки на китайском языке».

Катерина возмущенно захлопнула ноутбук.

– Ретрограды! – бросила она. – Они просто не готовы к литературе нового поколения.

Она открыла нейросеть и ввела новый промпт: «Напиши гневный пост в соцсети о том, почему современные издатели – это бездушные машины, не понимающие живого человеческого гения. Сделай это иронично, едко и добавь эмодзи с огоньком».

Нейросеть выдала текст. Катерина скопировала его, поправила пару запятых (чтобы сохранить «авторский стиль») и почувствовала себя по-настоящему уставшей. Труд писателя, в конце концов, – это тяжелое бремя. Особенно когда пальцы затекают нажимать «Ctrl+C».

Дьявол кроется в автодеталях

Городок назывался Великие Тазы. В двадцатом столетии построили в этом месте завод, который был известен как производитель качественных запасных частей. Но в последние годы сотрудники стали замечать странности: детали исчезали, сходили с конвейера бракованными, оборудование ломалось, а порой даже случались серьезные аварии. Поговаривали, что дьявол кроется в деталях.

Надеясь улучшить ситуацию, директор предприятия пригласил батюшку Василия. Тот явился с крестом и освященной водой, готовый очистить каждую деталь от негативного воздействия.

– Святой отец, гонорар запчастями не возьмете? – предложил руководитель.

– Я на таких не езжу, – улыбнулся служитель культа. – У отца Ипполита из Малых Тазов как раз машина отечественного автопрома. Так он чуть ли не каждый вечер в своем гараже, как бы это выразиться поприличнее, нарушает с ней обед безбрачия. Давайте уже приступим.

Рабочие с любопытством смотрели, как отец Василий обходил цех, окроплял запчасти и произносил молитвы. Когда ритуал закончился, директор облегченно вздохнул:

– Теперь-то мы от дьявола точно избавились!

Но батюшка улыбнулся и ответил:

– Пока рано радоваться. Дьявол, может, и не ушел, но отныне у него будет святая вода на обед!

С той поры на предприятии шутили, что детали стали не только качественными, но и святыми. А рабочие, посмеиваясь, говорили: ежели что-то сломается, то дело не в дьяволе, а в «небесной проверке качества».

Город Ворон-на-Еже

Степной вечер над Черноземьем загустел, превращаясь в терпкое вино. Иннокентий, иссиня-черный Ворон, чье оперение лоснилось, как тот самый чернозем после дождя, спикировал к Анфисе. Ежиха ждала его у подножия холма, где река Дон лениво лизала берег, предчувствуя рождение великого флота.

– Мадам, – пророкотал Ворон, и в его голосе слышалась мощь царя Петра. – Ваши иглы сегодня напоминают мне шпили соборов, что когда-нибудь украсят этот горизонт. Но даже самый острый шпиль нуждается в мягком облаке.

Анфиса, томно поводя влажным носом, прижалась к прохладному камню:

– Ах, Кеша, вы все о высоком. А я здесь, на земле, чувствую, как под нами рождается история. Говорят, на этом месте когда-нибудь построят Каменный мост, и влюбленные будут замирать на нем, как мы сейчас.

Ворон нежно, почти невесомо, провел крылом по ее колючему боку. Анфиса не сжалась – напротив, она расправилась, подставляя лунному свету нежное брюшко. Это был танец контрастов: бархат перьев проникал в самую гущу шипов, находя те самые «точки невозврата».

– Представь, – шептал он, накрывая ее своим темным плащом, – здесь воздвигнут корабль «Гото Предестинация». Его золоченая корма будет сиять так же, как твои глаза в моменты нашей близости. А там, на севере, появится улица Лизюкова, где даже котята будут мечтать о таких превращениях, что случились сегодня с нами.

Ежиха тихо заскулила от восторга, когда клюв Ворона коснулся ее ушка – того самого, что со временем станет прообразом уха Белого Бима, которое каждый прохожий будет тереть «на счастье». Но их счастье было здесь и сейчас. В экстазе союза перьев и игл они замерли, создав живую скульптуру, ставшую душой этого края.

Утром, когда Ворон взмыл в небо, а Ежиха скрылась в дубовой роще, стало ясно: место пропитано такой страстью, что город здесь просто обязан быть. Его назвали Воронежем – в честь того самого момента, когда Ворон настиг своего Ежа, подарив миру легенду о любви, преодолевшей даже законы биологии.

И словно в подтверждение этой пикантной легенды, на одной из тихих улочек города замерла та самая сцена, отлитая в металле. Малая скульптура «Ворон и Еж» лукаво подмигивает прохожим, напоминая, что название столицы Черноземья – это не просто топоним, а застывший в вечности момент близости неба и земли.

Горожане шепчутся, что если потереть клюв Ворона и одновременно коснуться иголок Ежихи, то в личной жизни случится такой «прилив страсти», перед которым не устоят никакие преграды.

Балет

В угрюмом Петербурге, в котором тени прошлых лет нависали над каждым углом, проживал молодой человек по фамилии Бегляков. Он учился на философском факультете и постоянно был погружен в размышления о человеческой натуре и смысле жизни. Как-то в компании товарищей он стал свидетелем разговора о балете. Один из приятелей, ухмыляясь, произнес: «Что есть балет? Всего лишь выставка ножек и лобков».