У Чехова на портретах желчное, недоверчивое лицо, скорее неприятное, чем симпатичное. Думаем, что оно бы прояснилось теперь, если бы он был с нами…

Он умер за две недели до взрыва у Варшавского вокзала^[2], того взрыва, который оказался снежным комом для России, брошенным с высокой горы и превратившимся теперь в огромную лавину. Лавина не знает преград. Пред ней не устояло уже и то, на что возлагал такие странные и свои последние надежды великий безумец Германии – Ницше (см. его Antichrist и Jenseits von Gut und Bos). Да, и русское правительство – последняя надежда Заратустры на истинную аристократию власти в стиле Тацита^[3] поддалась ей и двинулась уже с ней – сначала медленно, но все быстрей и быстрей, как огромная ледяная глыба… Святополк-Мирский, 12 декабря, 18 февраля, 6 июня^[4] – ее этапные пункты.

Перевернулась стрелка истории, наступил новый час!

Конец ознакомительного фрагмента.