Глава 1. Покойник пришёл лично

Домовой сидел на краю стола, болтал босыми пятками и с видом оскорблённого аристократа отказывался признавать себя совместно нажитым имуществом.

— Я, между прочим, личность, — заявил он, поправив жилетку, сшитую из кухонного полотенца. — У меня характер, вредные привычки и аллергия на его новую жену.

Мужчина напротив Миры Сказовой побагровел так старательно, словно надеялся выиграть спор не аргументами, а оттенком лица. Рядом с ним сидела женщина в дорогом пальто, с идеальной укладкой и выражением человека, который пришёл за справедливостью, но по дороге решил прихватить ещё и чужой холодильник.

— Он жил в моей квартире, — упрямо повторил мужчина.

— Я жил при батарее, — уточнил домовой. — Это разные вещи. И вообще, Витя, квартира была записана на твою мать, а ты там только пыль разводил и носки под диваном культивировал.

— Вы слышите? — Витя ткнул пальцем в домового. — Он меня оскорбляет.

— Пока только характеризует, — спокойно сказала Мира.

Она сняла очки, положила их рядом с раскрытой папкой и посмотрела на клиента так, как обычно смотрела на людей, добровольно приносящих ей головную боль в красивой обложке. За окном её кабинета Москва жила обычной пятничной жизнью: машины стояли в пробках, прохожие спешили к метро, курьер на электросамокате почти сбил мужчину с пакетом из пекарни, а над крышей соседнего бизнес-центра лениво переливалась защитная руна, которую обычные люди принимали за рекламную подсветку.

Офис юридической конторы «Сказова и партнёры» занимал весь третий этаж старого особняка в тихом переулке недалеко от Чистых прудов. Вывеска у входа обещала помощь в имущественных, наследственных и договорных спорах. Ни слова о проклятиях, домовых, русалочьих алиментах, кредитах под залог души и спорах о праве пользования заколдованными зеркалами. Мира считала, что лишняя честность вредна для бизнеса, а магический мир и так прекрасно находил дорогу к её двери.

— Давайте ещё раз, — произнесла она тем голосом, после которого даже судебные приставы начинали вспоминать о вежливости. — Вы хотите включить домового Федота в раздел имущества после развода?

— Да, — отрезал Витя.

— Как бытовую технику?

— Как ценность.

Федот оскорблённо икнул, потом спрыгнул со стола, шлёпнул босой пяткой по паркету и выпрямился во весь свой рост. Рост у него был с трёхлитровую банку, но достоинства хватило бы на генерала.

— Я ему, значит, двадцать лет чайник грел, носки прятал, тёщу из кухни выживал, тараканов воспитывал, чтобы строем ходили, а он меня в ценности записал. Мира, родная, засуди его до седьмого колена.

Женщина в пальто, новая избранница Вити, брезгливо поджала губы.

— Я вообще не понимаю, почему мы должны слушать это существо.

Федот медленно повернул к ней голову.

— Существо, между прочим, дважды спасало его от пищевого отравления. Первый раз, когда он решил, что пельмени, покрытые инеем с прошлого века, ещё ничего. Второй раз — когда ты приготовила рыбу.

— Это было дорадо!

— Это был вызов санитарным нормам.

Мира кашлянула, скрывая улыбку, и сделала пометку в блокноте: «Клиент неадекватен. Домовой прав». Потом зачеркнула второе предложение, потому что в суде оно звучало бы недостаточно профессионально.

— Федот не является объектом гражданских прав, — сказала она. — Он не вещь, не имущество и не приложение к квартире. Если говорить совсем официально, он хранитель дома, связанный с очагом и добровольным договором проживания.

— Вот! — оживился домовой. — Добровольным. А с этой я добровольно жить не буду.

— Почему? — обиделась женщина.

Федот смерил её взглядом от лакированных сапог до жемчужной заколки.

— Ты на кухне соль в сахарницу пересыпала и сказала, что так красивее. Я с такими не уживаюсь.

— Госпожа Сказова, — Витя подался вперёд, стараясь говорить мягче, но выходило так, будто он проглотил гвоздь и теперь пытался быть воспитанным с гвоздём внутри. — Я готов решить вопрос мирно. Пусть домовой остаётся у меня. Бывшая жена получит компенсацию.

— Ваш бывший домовой уже дал понять, что не хочет оставаться с вами.

— Он не может решать.

— Может, — вмешался Федот. — И уже решил. Я переезжаю к Ларисе. Она блины печёт и с тапками разговаривает уважительно.

— Тапки не требуют уважения, — прошипел Витя.

— От тебя — уже ничего не требуют, — отозвался домовой.

В приёмной за дверью что-то грохнуло. Мира подняла глаза к потолку. Люстра над столом едва заметно качнулась, хотя окна были закрыты. Через секунду раздался возмущённый голос её помощницы:

— Нельзя есть печать! Выплюньте немедленно!

Федот встрепенулся.

— Это не ко мне.

— Надеюсь, — сказала Мира и встала. — Сидите здесь. Никого не проклинать, мебель не двигать, сахарницу не обсуждать.

— А если он первый начнёт? — спросил домовой.

— Особенно если он первый начнёт.

Она вышла в приёмную и увидела Милу, свою помощницу, которая держала в одной руке папку с документами, а другой пыталась отнять у маленького чёрного кота сургучную печать. Кот был не их. В офисе у Миры вообще не было котов, потому что Кот Баюн, однажды заночевавший на диване в переговорной, спел бухгалтеру колыбельную так проникновенно, что та проспала два рабочих дня и проснулась с желанием уволиться в пастушки.

Нынешний кот выглядел обычным, если не считать того, что глаза у него светились синим, а хвост заканчивался маленьким дымным завитком.

— Он пришёл с курьером, — сказала Мила. — Курьер убежал. Кот остался. Печать ест.

— Коты обычно так не делают.

— Я ему тоже сказала.

Кот поднял морду и посмотрел на Миру с выражением холодного превосходства.

— Мяу, — произнёс он.

Печать на его языке вспыхнула красным, взвизгнула тоненько и рассыпалась пеплом.

Мила отступила.

— Это было «мяу» с юридическими последствиями?

— Скорее с магическими, — ответила Мира, забирая у неё папку. — Откуда документы?

— Курьер оставил в журнале только подпись. Точнее, не подпись. Кляксу. Но очень уверенную.

Мира провела пальцем по краю папки. Бумага была плотной, дорогой, холодной на ощупь. Не офисная печать, не банковский конверт и не судейская корреспонденция. На обложке стоял герб магического нотариата — серебряная сова с ключом в когтях. Под гербом тянулась тонкая чёрная нить заклятья, запечатывающая содержимое от чужих глаз.

Кот снова мяукнул и, решив, что его миссия выполнена, прыгнул на подоконник. Стекло послушно стало туманным. На мгновение в нём отразилась не улица, а тёмный лес с мохнатыми елями и светящимися глазами между стволами. Потом кот шагнул в отражение и исчез, будто его там всегда и ждали.

Мила моргнула.

— Я запишу это как доставку через зеркало?

— Запиши как «особый способ вручения». И позвони Диме из охраны, пусть проверит периметр.

— Магический или обычный?

— Оба. Если у нас сегодня ещё кто-нибудь вылезет из стекла, я начну брать плату за аренду портала.

Мила кивнула и бросилась к телефону. Мира вернулась в кабинет, держа папку двумя пальцами, словно та могла укусить. Федот уже сидел на стопке процессуальных кодексов и рассказывал Вите, что тот всегда был слаб в быту и морали. Витя слушал с таким лицом, будто мысленно делил домового на части, пригодные к взысканию.

— Заседание переносится, — объявила Мира. — Мила подготовит соглашение о добровольном переходе Федота к Ларисе и компенсации за сохранность очага.

— А если я не подпишу? — Витя вскочил.

Мира посмотрела на него поверх папки.

— Тогда Федот подаст встречное заявление о многолетнем нарушении условий проживания, использовании нецензурной лексики при домовой магии и попытке незаконного отчуждения разумного хранителя. Учитывая его свидетельские показания и состояние ваших носков, перспектива у дела занимательная.

Федот довольно сложил руки на животе.

— Я ещё про тёщу расскажу.

Витя побледнел.

— Мы подпишем.

— Разумное решение.

Когда клиенты наконец ушли, Федот задержался у двери, снял невидимую пылинку с жилетки и поклонился Мире с неожиданной старомодной торжественностью.

— Спасибо, родная. Не дала в утиль списать.

— Только попробуй поселиться у Ларисы и воровать у неё серьги.

— Я ворую только носки. Серьги — это вульгарно.

Он подмигнул и исчез в щели между дверью и косяком, оставив после себя запах печёных блинов и нагретой батареи.

Мира закрыла дверь, вернулась к столу и положила перед собой загадочную папку. Рабочий день ещё не закончился, но интуиция, выработанная годами общения с нечистью, родственниками и налоговой, уже настойчиво советовала налить кофе покрепче.

Она нажала кнопку селектора.

— Мила, у нас есть что-нибудь сладкое?

— Есть пряники от вашей бабушки.

— Они обычные?

Пауза длилась слишком долго.

— Вчера один пряник посоветовал мне бросить Вадима.

— Значит, обычные бабушкины. Неси.

Пока Мила гремела чашками в маленькой кухне, Мира сняла заклятье с папки. Тонкая чёрная нить дрогнула под её пальцами, попыталась свернуться колечком и уколоть кожу. Мира не стала бороться силой. Она наклонилась ближе и тихо произнесла:

— Открыть по праву представителя.

Слова легли на воздух ровно, жёстко, почти без магического блеска. В этом и была особенность дара Сказовых: они не метали молнии, не выращивали из паркета дубы и не превращали врагов в жаб, хотя бабушка Марфа утверждала, что последнее незаслуженно забыто. Их сила жила в слове, в договоре, в границе между правдой и ложью. Сказовы умели слышать, где фраза пустая, где клятва гнилая, где обещание связано кровью, а где человек просто красиво врёт.

Нить на папке нехотя распалась.

Внутри лежали документы: заявление, выписки, копии свидетельств, заключение магического нотариуса, акт установления факта смерти и опись имущества. Мира начала читать с привычной скоростью, цепляясь взглядом за даты, формулировки, подписи и печати. Сначала её лицо оставалось спокойным. Потом брови медленно поднялись.

Мила внесла кофе и блюдце с пряниками.

— Что там?

— Заявление о признании гражданина умершим.

— Обычное дело?

— Не совсем.

— Не совсем обычное или совсем не обычное?

Мира перевернула страницу.

— В зависимости от того, как ты относишься к людям, которые официально не умирали последние несколько тысяч лет.

Мила поставила чашку на стол и осторожно заглянула в документ.

— Ой.

— Вот именно.

В строке «лицо, в отношении которого устанавливается факт смерти» аккуратным канцелярским шрифтом было напечатано: «Кощей Бессмертный, также известный как Кошей Черноборов, Кощей Старший, Кассиан Костяной, К. Б. Чернов, сведения о рождении отсутствуют».

— Это шутка? — спросила Мила.

— Слишком дорогая бумага для шутки.

— Может, кто-то другой? Ну, фамилия такая.

— С отчеством Бессмертный?

— Да, слабая версия.

Мира пролистала дальше. Документы были оформлены почти безупречно. Подпись нотариуса — настоящая. Печать — настоящая. Заключение магической экспертизы — на первый взгляд чистое. Свидетельские показания утверждали, что Кощей не появлялся по месту основной регистрации более ста лет, не подтверждал права на ряд артефактов, уклонялся от участия в ежегодной переписи древних сущностей и «утратил признаки активного присутствия в материальном мире».

— Утратил признаки, — пробормотала Мира. — Как красиво они назвали желание украсть чужое имущество.

— Его правда можно признать умершим? Он же бессмертный.

— Бессмертие не отменяет бюрократию. Иногда бюрократия опаснее смерти.

Мила присела на край кресла.

— А кто подал заявление?

Мира нашла нужную строку, и воздух вокруг бумаги внезапно стал холоднее. Не метафорически. На краю чашки выступил тонкий ледяной ободок.

— Представитель круга наследников по древнему праву.

— У Кощея есть наследники?

— У всех есть наследники, если имущество достаточно большое.

Она читала дальше и всё яснее понимала, что дело пахнет не просто мошенничеством. Здесь не было грубых ошибок, по которым легко поймать неопытного афериста. Наоборот, бумаги были составлены человеком, прекрасно знакомым с магическим правом, старым договорным языком и слабостями архивных записей. Кто-то не просто хотел объявить Кощея мёртвым. Кто-то заранее знал, как это сделать так, чтобы суд принял заявление к рассмотрению.

Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось: «Бабушка Марфа». Мира посмотрела на имя и подавила желание сделать вид, что не заметила звонок. Бабушка такие вещи чувствовала. Однажды Мира сбросила её вызов во время совещания, и через пять минут в переговорной появился пирог с запиской: «Не хочешь говорить с бабушкой — говори с изюмом». Изюм потом молчаливо осуждал её весь день.

— Да, бабуль?

— Ты папку открыла? — спросила Марфа Сказова без приветствия.

Мира медленно откинулась на спинку кресла.

— Даже не стану спрашивать, откуда ты знаешь.

— И правильно. Умная девочка бережёт нервы старших родственниц.

Голос у бабушки был мягкий, тёплый, с той ласковой хрипотцой, от которой люди обычно вспоминали деревню, печку и варенье. Магические существа при этом вспоминали завещание.

— Это ты прислала кота?

— Кота? Нет. Я бы прислала голубя. Дешевле и хамит меньше.

— Значит, кто-то хотел, чтобы дело попало ко мне.

— Конечно хотел. Иначе оно попало бы к другому юристу, а другой юрист сначала бы умер, потом бы разобрался.

Мила беззвучно перекрестилась пряником.

— Бабуль, ты знаешь, кто подал заявление?

На том конце стало тихо. Очень тихо. Даже город за окном будто приглушил шум.

— Имя в бумагах может быть ложным, — сказала Марфа уже без смешка. — А вот сама попытка настоящая. Не трогай это дело одна.

— Я пока только читаю.

— Ты читаешь так, что иногда люди признаются в убийствах через запятую. Не умничай. Позвони Ивану из службы Междумирья.

— Если я позвоню Ивану, он пришлёт группу захвата, три постановления и двенадцать вопросов, почему я снова влезла не туда.

— Зато живой останешься.

— Очень вдохновляющий аргумент.

— Мира.

Она терпеть не могла, когда бабушка произносила её имя так. Коротко, спокойно, без нажима. После такого обычно выяснялось, что ситуация хуже, чем кажется, а тот, кто кажется главным злодеем, ещё даже не вошёл в комнату.

— Что ты знаешь? — спросила Мира.

— Кощей не умер. Но кто-то проверяет, можно ли сначала убить его на бумаге, а потом добраться до того, что спрятано глубже. Это не игра за деньги.

— За иглу?

Марфа выдохнула.

— Не произноси лишнего вслух.

Мира машинально посмотрела на стены кабинета. На первый взгляд — старые книжные шкафы, дипломы, фотографии семьи, настольная лампа с зелёным абажуром. Но в углу, возле окна, на секунду дрогнула тень, будто кто-то провёл по ней пальцем.

— У меня защита стоит.

— У тебя защита стоит от обычных дураков. А это могут быть дураки с образованием.

— Самые опасные, — согласилась Мира.

— Приезжай домой после работы. И не спорь.

— Я никогда не спорю.

В трубке послышалось выразительное молчание.

— Ладно, спорю. Но красиво.

— Приезжай, — повторила Марфа и отключилась.

Мира положила телефон на стол. Мила смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Всё плохо?

— Пока интересно.

— У вас в семье это одно и то же.

— Не совсем. Плохо — это когда бабушка приезжает сама.

Мила поднялась.

— Я отменю ваши вечерние встречи?

— Нет. Вечерние встречи отменят себя, когда узнают, что я их перенесла.

— А дело Кощея?

Мира закрыла папку, но рука задержалась на обложке. От бумаги тянуло холодом и чем-то металлическим, будто за строками прятался тонкий лезвийный смех.

— Дело Кощея я беру.

— Вы уверены?

— Нет. Но если кто-то подкинул мне папку через синеглазого кота, значит, он уверен за меня. А я не люблю, когда за меня принимают решения.

Мила усмехнулась.

— Передать охране, чтобы никого странного не пускали?

— Мила, у нас половина клиентов странные.

— Тогда кого не пускать?

— Тех, кто не отражается в камере, пахнет болотом или говорит, что пришёл по вопросу смерти Кощея.

— А если он сам?