Глава

Детдом Санта-Лючия стоял в тихом переулке недалеко от Арсенала. Стены серые, окна высокие, зарешечённые. Внутри пахло капустным супом, мылом и сыростью.

Дездемону нашли в феврале. В корзине. У дверей церкви Сан-Джованни э Паоло. Одеяло с вышитой буквой Д. Больше ничего. Ни записки. Ни имени матери.

В шесть лет её отвели в школу. Начальная школа имени Данте Алигьери в двух кварталах от детдома. Дорога через мост Риальто.

В классе пахло мелом и деревом. Парты в три ряда. Последняя парта у окна. Дездемона села туда.

Дети входили. Садились. Шептались.

Потом вошёл он.

Мальчик в чёрном пальто до колен. Ботинки блестят. Волосы тёмные, зачёсаны назад. За ним женщина в шляпке с вуалью. Поцеловала его в макушку, вышла.

Он прошёл между партами. Не посмотрел ни на кого. Сел за первую парту.

Дездемона смотрела на его затылок. На шее родинка. Маленькая. Тёмная.

Синьора Бьянки начала урок. Дездемона не слушала. Смотрела на родинку.

На перемене мальчик достал яблоко. Начал есть. Хрустел громко. Смотрел в окно.

Дездемона стояла у своего окна. Не подошла. Не заговорила. Смотрела на его отражение в стекле.

Так прошёл год. Второй. Третий. Четвёртый.

Они ни разу не говорили. Он не знал её имени. Она знала, что по понедельникам он не ест яблоки. Значит, болит живот. Она знала, что он ненавидит пение. На уроках музыки сидел каменный. Она знала, что любит математику. Когда учительница хвалила его, он чуть заметно улыбался уголком рта.

Она собирала эти крохи. Хранила. Перебирала перед сном.

Иногда он садился на скамейку во дворе. Если рядом пусто, Дездемона садилась на другой конец. Молчали.

Он никогда не смотрел на неё. Не здоровался. Не улыбался. Иногда, когда она садилась рядом, он вставал и уходил. Не сразу. Сначала сидел, листал учебник. Потом поднимался. Уходил. Не оглядываясь.

Дездемона понимала. Ему не нравилось, что она рядом. Но она продолжала садиться. Может быть, потому что больше некуда было сесть. Может быть, потому что тишина рядом с ним была единственной тишиной, которую она не боялась.

Однажды, когда им было по десять лет, на перемене кто-то из мальчиков бросил котёнка в мусорный бак. Котёнок пищал. Дети смеялись. Энцо подошёл, заглянул внутрь. Потом закрыл крышку и ушёл. Не вытащил. Не помог. Просто закрыл.

Дездемона открыла крышку. Котёнок сидел на дне, трясся, но был жив. Она вытащила его и спрятала за пазухой.

Вечером смотрела на Энцо в классе. Он листал учебник. Лицо спокойное.

Дездемона почувствовала, как внутри что-то треснуло. Не любовь. Любовь осталась. Треснуло понимание. Он жесток. И ей всё равно.

В двенадцать лет в её классе появилась новая девочка. Кьяра. Длинные кудри, яркие заколки. Она сразу заметила Энцо и начала садиться рядом с ним. Они смеялись. Болтали. Энцо улыбался Кьяре так, как никогда не улыбался никому.

Дездемона смотрела с последней парты. Когда она садилась на скамейку во дворе, Энцо больше не приходил. Она сидела одна. Смотрела на пустое место. Этого хватало.

В четырнадцать лет Энцо перешёл в другую школу. Частный лицей для мальчиков из богатых семей. Дездемона узнала об этом от учительницы, которая объявила: «Энцо Росси больше не будет учиться с вами».

Дездемона смотрела в окно.

Два года она ходила в ту же школу. Сидела на последней парте. Смотрела на первое место. Оно пустовало.

В шестнадцать она закончила школу. Детдом давал кров и еду до восемнадцати. Она часто гуляла по Венеции одна. Ходила на мост Риальто. Сидела на ступенях. Смотрела на воду.

Иногда видела Энцо. Он ехал в гондоле с друзьями. Смеялся. Не замечал её. Она смотрела вслед. Этого хватало.

В семнадцать она узнала, что у Энцо появилась девушка. Её звали Беатриче. Дочь банкира. Красивая, богатая. Они встречались. Ходили по набережной под руку. Заходили в кафе. Он держал её пальто.

Дездемона увидела их однажды у моста Риальто. Беатриче смеялась. Энцо смотрел на неё. Нежно. Так, как никогда не смотрел на Дездемону.

Дездемона стояла в тени колонны. Смотрела. Потом ушла.

Вечером она пришла на мост. Одна. Села на ступени. Смотрела на воду.

Рядом кто-то сел.

Она повернула голову. Энцо. В чёрном пальто. Смотрел вперёд, на канал. Не на неё.

Она сжалась внутри. Сердце заколотилось.

Энцо не поздоровался. Не улыбнулся. Сказал, не поворачивая головы:

– Ты всегда здесь сидишь. Вечно торчишь на мостах. Как будто тебе больше нечем заняться.

Дездемона молчала.

– Из детдома, да? – спросил он. – Я знаю. Все знают. Ходишь за мной? Следишь?

– Нет, – сказала она тихо.

– Врёшь. Я тебя везде вижу. В школе вечно глазела. На скамейку сядешь, дышишь над ухом. Думаешь, я не замечал?

Он повернулся к ней. Глаза холодные, злые.

– Ты мне противна, – сказал он. – Поняла? Противна. Своим молчанием. Своими глазами. Тем, что вечно рядом, когда тебя никто не звал.

Дездемона смотрела на него. Внутри что-то ломалось.

– У меня есть Беатриче, – продолжал он. – Красивая. Богатая. Из хорошей семьи. А ты никто. Ты всегда будешь никем. Не подходи ко мне больше. Никогда. Поняла?

Он встал и ушёл. Не оглянулся.

Дездемона осталась сидеть.

Снег падал на её волосы. На плечи. На руки, которые лежали на коленях. Она не шевелилась. Смотрела на воду. Вода была чёрной, маслянистой.

Она просидела так до темноты. Потом встала и пошла в детдом.

Ночью не спала. Лежала на койке, смотрела в потолок. В голове крутились его слова. «Ты никто. Ты всегда будешь никем».

Через три дня она вышла из детдома. Пошла не на мост. Не в город. За город. В горы.

Шла весь день. Без пальто. В стоптанных башмаках. Снег валил стеной. Дошла до леса. Села под деревом. Закрыла глаза.

Её нашли пастухи. Завернули в тулуп. Отвезли в больницу.

В больнице пахло йодом. Над ней склонилась женщина в белом.

– Как тебя зовут?

– Дездемона.

– Где ты живёшь?

– В детдоме.

Врач поставил диагноз. Шизофрения. Острый психотический эпизод. Причина – длительная психологическая травма, социальная изоляция, отсутствие привязанностей.

Детдом подписал бумаги.

Остров Повелия.

Лодка три часа. Вода чёрная. Небо серое. Между ними – девочка, которая любила мальчика, назвавшего её никем.

На берегу санитар с седыми усами. Взял за локоть. Повёл к зданию.

Дездемона не обернулась.

Не на что.

Остров Повелия – реальное место. С 1805 года там была психиатрическая лечебница. До этого – карантин для чумных. За четыре столетия в земле острова похоронили больше ста тысяч человек. Почва Повелия на метр состоит из человеческого пепла и костей.

Здание лечебницы стояло из жёлтого кирпича. Окна с решётками. Внутри пахло лекарствами, мочой и варёной капустой – как в детдоме. Но был ещё один запах. Сладкий. Приторный. Он поднимался откуда-то снизу и въелся в стены, в матрасы, в одежду пациентов.

Дездемону привели в палату на втором этаже. Комната на четверых. Койки железные. Матрасы серые.

Три женщины. Первая – лет пятидесяти, раскачивалась на койке и что-то шептала. Вторая – молодая, с короткой стрижкой, сидела у стены, обхватив колени, ни на кого не смотрела. Третья койка была пуста.

Первые три дня Дездемону не трогали. Кормили жидким супом, поили травяным чаем, давали таблетки. Белые и синие. Белые вызывали сон. Синие – тошноту. Дездемона научилась прятать их под язык, а потом выплёвывать в унитаз.

На четвёртый день пришёл главный врач. Доктор Лоренцо. Седая голова. Жёлтые зубы. Глаза бесцветные – два куска льда. Он сел напротив, открыл карту.

– Почему пошла в горы? – спросил.

– Хотела умереть.

– Почему?

– Потому что я никто.

Он сделал пометку в карте, назначил новые таблетки – розовые и жёлтые – и велел санитару перевести её в третью палату.

О третьей палате Дездемоне рассказала женщина, которая раскачивалась. Её звали Виоланта.

Виоланта не была сумасшедшей. У неё был муж и трое детей. Они жили в Местре. Рождественским утром дом рухнул. Старая балка перекрытия сломалась. Муж и дети погибли. Виоланту откопали через четыре часа. С того дня она не сказала ни одного связного предложения. Только раскачивалась и шептала: «Я накрою, я накрою». Она накрывала воображаемый стол. Каждый день. Шесть лет.

– Третья палата – изолятор, – сказала Виоланта между двумя качками. – Там держат буйных. И тех, кому будут делать операцию.

– Какую операцию?

– Лоботомию. Сверлят дырку в черепе. После этого человек становится овощем.

– Кто делает?

– Доктор Лоренцо. По средам. Иногда по пятницам.

Дездемона спросила, сколько человек он оперировал. Виоланта не знала, но сказала, что простыни после операций не стирали – их выбрасывали. Потому что они были красные.

В ту ночь Дездемона не спала. Лежала на койке, смотрела в потолок, обхватив колени. Ей было семнадцать лет. Она никого не убивала. Ничего не крала. Она просто родилась в корзине и любила не того человека. И теперь её собирались просверлить.

Она решила, что лучше умереть. Но не так, как в горах – тихо и холодно. А громко, чтобы все запомнили. Чтобы доктор Лоренцо навсегда запомнил.

Однако сначала нужно было выбраться из третьей палаты.

На следующий день её перевели. Отдельный блок. Железная дверь с глазком. Койка привинчена к полу. Окно зарешечено дважды – снаружи и изнутри. Еду подавали через окошко. Выпускали раз в день – в туалет, под конвоем.

Дездемона не просила пощады. Не плакала. Она слушала.

Слушала шаги санитаров. Их было трое. Главный – седой, с усами. Его звали Антонио. Старый, усталый. Не жестокий – просто делает свою работу. Второй – толстый, с красным лицом и маленькими злыми глазами. Федерико. Третий – молодой, почти мальчик, с серыми глазами. Худой, тихий. Его звали Себастьяно.

Дездемона слушала распорядок дня. Подъём в шесть, завтрак в семь, обед в двенадцать, ужин в шесть, отбой в девять. Слушала, как ключ поворачивается в замке. Считала шаги санитара между дверями – двадцать восемь. Запоминала, где скрипят половицы.

И она слушала голоса. Не свои. Настоящие. Из-под пола. Из земли. Мёртвые чумные говорили на старом венецианском диалекте. Она не понимала слов, но чувствовала смысл. Они ждали. Хотели, чтобы их имена назвали. Чтобы кто-то вспомнил, что они были живыми.

Дездемона не боялась их. Они не причиняли зла. Они пели. Колыбельную без начала и конца.

На восьмой день её вызвали. Санитар Антонио открыл дверь.

– Идём.

– Куда?

– К доктору.

Она пошла. Считала шаги. От бокса до лестницы – двадцать три. С лестницы до кабинета – сорок один. Шестьдесят четыре шага. Дверь дубовая, с табличкой «Dott. Lorenzo».

В кабинете пахло спиртом. На столе лежали инструменты. Скальпель. Зажимы. Ручная дрель со сверлом. Кушетка была обита выцветшей клеёнкой с бурыми пятнами.

– Ложись, – сказал доктор Лоренцо.

Дездемона стояла на пороге. Сердце колотилось. Но голос был спокойным.

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Я не лягу. Вы не имеете права делать лоботомию без моего согласия. Мне нет восемнадцати.