Глава

Глава 1 Когда портреты ожили

Елена любила Эрмитаж в будние дни, после обеда, когда экскурсионные группы редели и в залах можно было дышать. Она приходила сюда, когда накапливалась усталость или когда мысли путались и нужно было дать им место, чтобы улечься. Величественные залы с лепниной и позолотой действовали на неё как валерьянка: всё это великолепие было гораздо старше и важнее её маленьких тревог, и от этого становилось спокойнее.

Она бродила по верхнему этажу, привычным маршрутом мимо фламандцев и голландцев, когда заметила необычную группу. Человек десять, в одинаковых оранжевых накидках, столпились у одной из картин Рериха. Несмотря на прохладную погоду за окном, на них были лёгкие одеяния, словно они только что из какого-нибудь тибетского монастыря и ещё не поняли, что приехали в Петербург.

Буддисты размахивали руками и перебивали друг друга, не обращая внимания на растерянного экскурсовода — пожилого мужчину с бейджиком, который в третий раз пытался сказать: «Уважаемые, позвольте я продолжу…» — и в третий раз замолкал, потому что его никто не слушал.

Елена остановилась. Не из любопытства — скорее из неловкости: она поймала себя на том, что смотрит, и тут же один из монахов повернулся и уставился на неё. Потом второй, третий. Стайка разом стихла. Десять пар глаз — тёмных, спокойных, немигающих — смотрели на неё так, будто знали что-то, чего она сама о себе не знала.

Елена поправила воротник — привычка, которая появлялась всегда, когда ей становилось не по себе, — и быстро прошла мимо. За спиной послышался голос экскурсовода, наконец-то вернувшего себе внимание: «Итак, на картине мы видим…»

Она свернула в соседний зал, но разговор монахов не отпускал. Она разобрала несколько слов: «Он», «подземные пещеры», «великие знания». И ещё — название, которое она сначала не поняла, а потом узнала: Шамбала.

Елена филолог по образованию, и легенды были её слабостью — точнее, профессиональным интересом. Она изучала мифы, разбирала их на детали, искала корни и параллели, но не верила. Миф для неё был текстом, не реальностью. Она пожала плечами — Тибет, Шамбала, подземные пещеры, — и пошла дальше.

Долго бродила, пока в углу одного из дальних залов не заметила небольшую скамейку. Села, вытянула ноги, откинулась спиной на прохладную стену. Волнения дня навалились разом: встреча с монахами, их взгляды, странный разговор, шум, чужие языки. Веки отяжелели. Она закрыла глаза, думая, что просто отдохнёт минуту.

Сон начался с тумана. Густого, тёплого, пахнущего свечным воском и старым камнем. Туман постепенно рассеялся, и проступила крепость — высокие стены, узкие окна-щели. Казармы. Дверь одной из них приоткрылась, и Елена увидела монаха на коленях. Он молился, шепча слова, которые она слышала, но не понимала — словно они проходили сквозь стекло.

Монах повернул голову и посмотрел на неё. Прямо, пристально — не как смотрят на незнакомца, а как проверяют: ты ли это? Елена хотела отшатнуться, но не могла пошевелиться. Монах отвернулся и продолжил молиться.

Видение растаяло. На смену пришло новое.

Гатчинский дворец. Тронный зал. Двое: царь — она не сразу поняла, кто именно, но по камзолу и осанке догадалась, что Павел, — и тот же монах, только теперь он стоял, а не стоял на коленях. Они говорили тихо, но слова звучали отчётливо, словно произносились прямо в её уши.

— Кому передаст он наследие царское? — спросил царь.

— Николаю Второму — святому царю. На венец терновый сменит он корону царскую, предан будет народом своим, как некогда Сын Божий. Ангел Господень изольёт чаши бедствий, чтобы люди в разум пришли. Народ будет пропущен меж огня и пламени. Но от лица земли не истребится, яко довлеет ему молитва умученного царя.

— Ужели сие есть кончина Державы Российской и несть и не будет спасения? — огорчился царь.

— Невозможное человекам, возможно Богу. Бог медлит с помощью, но сказано, что подаст её вскоре и воздвигнет рог спасения русского мира.

Дальше слова слились в шёпот, неразборчивый, как молитва в пустой церкви. Но последнюю фразу Елена услышала ясно:

— Великая судьба предназначена России…

Монах повернулся и снова посмотрел на неё. В его глазах горел огонь — не отражённый, а нездешний, как будто он видел что-то за её спиной, за стенами, за самим временем. Елена почувствовала, как по спине прошла дрожь, и —

Очнулась. Темно. Лунный свет лился из высоких окон, ложась полосами на паркет, но зал не был пустым.

Картины жили. Фигуры на портретах поворачивали головы, шевелили губами, словно переговаривались между собой. Елена сказала себе: «Это сон. Всё ещё сон. Просто досматриваю». Но ноги были холодные, а паркет скрипел под подошвой — слишком натурально для сна.

Послышались шаги. Ровные, тяжёлые. Из темноты вышел призрак мужчины огромного роста. Елена узнала его раньше, чем поняла, что это Пётр Первый. Она видела его портреты сотни раз — и всё равно узнала не по портрету, а по тому, как он двигался: уверенно, напористо, будто зал принадлежал ему и через двести лет.

За ним появились другие. Царственные призраки — в камзолах, в мундирах, в платьях с фижмами. Воздух наполнился шорохом ткани, лёгкими шагами, тихим шёпотом. Они здоровались кивками, едва заметными жестами.

Пётр возвышался над всеми и спорил — размахивал руками, наступал на собеседника. Елена узнала Николая Второго. Спор был напряжённый: Пётр говорил резко, Николай отвечал мягко, но не отступал.

Неожиданно по залу прошла волна напряжения. Призраки замолчали. Раздался громкий, чёткий голос — Елена не поняла, кому он принадлежал:

— Миру угрожает опасность. И она исходит именно оттуда. «Он» угрожает миру.

Появился знакомый монах — тот, из видения. Он не шёл, а будто проступил из воздуха. Спокойно, без тени тревоги, ответил:

— Спасение принесут чистые и благородные сердца.

И снова посмотрел на Елену. Прямо, пристально — так же, как в видении, так же, как монахи в оранжевых накидках. Взгляд длился секунду, но показался вечностью.

Елена почувствовала, как пол уходит из-под ног, и провалилась в темноту.

— Эй! Девушка! Что с вами? Очнитесь!

Елена открыла глаза. Над ней склонилась дородная женщина с ведром и шваброй. Утро. Первые лучи солнца освещали зал. Картины висели на стенах, неподвижные и мёртвые.

— Вам плохо? — тормошила уборщица.

— Нет, я… — Елена села на скамейке. Голова гудела. — Голова закружилась.

— Ничего, милая, бывает. — Уборщица оглянулась по сторонам и понизила голос: — Здесь такие вещи происходят, особенно по ночам. Машка-буфетчица рассказывала. Однажды ночевала здесь — отмечала день рождения. Все ушли, а про неё забыли. Призраков видела. Как увидела — сразу отрезвела. До сих пор заикается.

В висках Елены застучало.

— Извините, мне на улицу надо, — перебила она, встала и быстро пошла к выходу.

— И чего людям дома не сидится! — ворчала вслед уборщица. — Шастают, любопытничают, а потом им плохо…

На Дворцовой площади ударил холодный ветер. Елена втянула воздух, и голова немного прояснилась. Руки всё ещё дрожали. Она достала телефон, набрала номер — единственный, который помнила наизусть.

— Алло! Коля! Ты можешь сейчас приехать? Со мной такое… — она запнулась, не зная, как сказать. — Спасибо. Жду.

Домой доехала без происшествий. В квартире постояла в прихожей, не включая свет. Разулась, повесила сумку на крючок — привычным движением, единственным, что сейчас казалось нормальным. Пошла на кухню. Заварила кофе — крепкий, двойной. Села за стол, обхватив кружку обеими руками, и почувствовала, что пальцы наконец перестали дрожать.

Достала сигарету. Закурила. Затянулась, выдохнула, и тут же вспомнила: «Лен, я серьёзно. Бросай. Я тебя прошу.» — голос Коли, спокойный, не приказ, а просьба, от которой почему-то труднее отказаться, чем от приказа. Елена затушила сигарету после первой же затяжки и открыла форточку. Запах дыма вытянуло сквозняком.

Коля примчался через полчаса. Она открыла дверь и увидела его: рослый, широкоплечий, в чёрной куртке, с маленьким крестиком на цепочке, едва видным под воротником. Скуластое лицо, аккуратная бородка, взгляд спокойный и чуть насмешливый — будто он заранее знает, что ничего страшного быть не может, но пришёл на всякий случай.

— Что случилось? — спросил он, не снимая ботинки.

Лена не ответила. Подошла, уткнулась лицом ему в грудь и заплакала. Тихо, без всхлипов..

— Ого, — Коля замер, потом осторожно положил руку ей на голову. — Ладно. Постой так сколько нужно.

Они стояли в прихожей минуту. Потом Лена отстранилась, вытерла глаза рукавом и сказала:

— Я была в Эрмитаже.

— И что?

— Больше туда не пойду.

Коля прошёл на кухню, сел за стол, как у себя дома. Посмотрел на пепельницу с одной тушёной сигаретой, на открытую форточку, на дрожащую Лену.

— Чувствую запах. Ты курила.

— Одну затяжку.

— Ладно, не моё дело. Присаживайся, возьми себя в руки и расскажи. По порядку.

Спокойный, деловой тон Коли действовал на неё как холодная вода. Лена села напротив, обхватила кружку — кофе уже остыл — и начала рассказывать. Про монахов, про туман, про Авеля, про Гатчинский дворец, про призраков, про голос, про взгляд. Говорила быстро, сбивалась, возвращалась назад, исправляла себя. Коля не перебивал. Сидел неподвижно, чуть наклонив голову, и слушал так, будто каждое слово взвешивал.

Когда она закончила, он помолчал. Потом сказал:

— Думаю, ты видела святого Авеля. Прорицателя. Именно он предсказал кончину Екатерине и Павлу. Рассказал Павлу о его потомках, о двух войнах, о наших днях. Царь приказал пророчество записать, наложил печать и распорядился хранить в Гатчинском дворце — до праправнука.

— Я догадалась, — кивнула Лена. — Но что значит последнее видение? Почему Авель смотрел на меня? Почему именно я?

— Похоже на послание. И на предупреждение, — Коля посмотрел ей в глаза. — Авель смотрел на тебя и думал: достойна ли сия дева для великих свершений? Дойдёт ли до неё суть?

— Прекрасно! — Лена всплеснула руками. — Что мне теперь с этим делать?

— Ты же филолог. Жить, присматриваться. А я буду рядом — и помогу.

Он сказал это просто, без позы, и от этой простоты Елена вдруг успокоилась. Не полностью — тревога никуда не ушла, — но словно кто-то подставил руку, когда ты спотыкаешься. Она залюбовалась им на секунду: его спокойствие было не равнодушием, а чем-то другим — может, верой. Может, силой.

Коля обнял её — коротко, крепко, по-братски. Посидел ещё немного, сказал, что ему пора. Уходя, обернулся в дверях:

— Лен, не кури.

— Не буду, — соврала она.

Звонок раздался через полчаса. Лена посмотрела в глазок и увидела широкую улыбку брата. Жора.

Жора и Лена были похожи и не похожи одновременно. Лена — темноволосая, стройная, с классическим профилем, стильное каре подчёркивало её строгость. Жора — светловолосый, подвижный, вечно загорелый, потому что мог загореть даже от монитора. Он физик, и в его мире всё имело объяснение — просто некоторые объяснения ещё не найдены.

— Ты чего такая? — Жора вошёл в коридор и остановился, глядя на сестру.

— Какая?

— Заплаканная. Опять поругалась с Николаем? Как он тебя терпит?

— Ничего я с ним не поругалась! — Лена надулась, и Жора понял, что всё серьёзнее, чем он думал.

— Чувствую запах сигарет. — Он понюхал воздух, как ищейка. — А ну, колись, что случилось?

— Да так, ерунда. Николай помог разобраться.

— Николаю рассказала, а мне не хочешь! — обиженно воскликнул Жора.

— Ладно, не заводись. Слушай, — сдалась Лена.

Она рассказала всё — с самого начала, про Эрмитаж, монахов, видение, призраков. Жора сел на табуретку, перестал ерзать и слушал. Когда она закончила, он почесал затылок — жест, который у него появлялся, когда мозг переключался в режим «обработка».

— Ну и дела, — сказал он. И, без перехода: — Мы с Женькой сейчас заканчиваем устройство. На базе ядерно-магнитного резонанса. Фиксирует проявления тонких энергий — даже глубоко под землёй. Работает на ноутбуке, портативно.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Женя энергичная, как электрогенератор, и тоже зациклена на формулах и опытах. Мы объединили исследования и постепенно сползли в тонкие энергии.

— Что значит — сползли?

— Спустились. Перешли. Направление сменилось, — Жора махнул рукой. — Не придирайся к словам.

Лена потерла виски. Голова шла кругом.

— Хорошо. А при чём тут я и Эрмитаж?

— Судя по рассказу, монахи говорили о Тибете. О Шамбале. — Жора произнёс это спокойно, как сказал бы «о дифракции решётки». — Страна легенда, подземные пещеры, великие знания — классический набор.

— У меня голова идёт кругом, — повторила Лена.

— Предлагаю не тормозить, — Жора подался вперёд, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который появлялся, когда он чуял перспективу. — У нас с Женькой отпуск. Мы едем к ней на родину, на Алтай. Там испытаем прибор. Присоединяйтесь.

Глава 2 Кокон из тумана

Жора купил билеты заранее. В аэропорт приехали за три часа до рейса. Жора считал это нормой. Лена — издевательством.

Рейс до Новосибирска постоянно откладывали. Сначала на сорок минут, потом ещё на двадцать, потом «ожидайте информацию». Громкоговоритель хрипел одинаково безразлично, и Лена каждый раз вздрагивала, хотя говорила себе, что это просто железо.

— Может, останемся? — спросила она тихо, глядя на табло. Голос звучал устало, и она сама услышала в нём сомнение — то самое, которое копилось с прошлой ночи в Эрмитаже и не отпускало. — Мне что-то не по себе.

— Ты что! — Женя повернулась так резко, что рыжие кудри хлестнули по воздуху. — Мы готовились, Жорка доделывал прибор, я отпросилась с работы — и теперь останемся?

— И правда, Лен, чего ты испугалась? — Коля произнёс это спокойно, но Лена заметила: он не сказал «ничего не случится». Он не лгал. Он просто спросил — и ждал ответа. В этом было его умение: не обесценивать страх, а давать человеку самому решить, стоит ли бояться.

— Мне кажется, нас не пускают на Алтай, — сказала Лена и тут же повернула голову, не договорив.

В зал ожидания вошли монахи. Те самые. Оранжевые накидки, бритые головы, плавная походка — стайка, которая двигалась как одно существо.

— Это они. Я их видела в Эрмитаже, — прошептала Лена. Пальцы потянулись к воротнику — привычка, которую она ненавидела и не могла победить.

— Это ещё ничего не значит, — Коля посмотрел на монахов, потом на Лену. В его взгляде не было тревоги, но и беззаботности тоже. Он оценивал.

Женя прижалась к Жоре и тихо сказала: — Смотри. Они ни с кем не разговаривают. И чемоданов нет.

Жора хотел пошутить — Лена видела, как он открыл рот, — но промолчал. Промолчал и сел. Это было на него не похоже.

Объявили посадку. Монахи сели в хвосте самолёта. Закрыли глаза и взялись за чётки — одновременно, будто по сигналу. Лена оглянулась: двенадцать пар рук перебирали бусины в одном ритме, и звук был тихий, но настойчивый, как тиканье часов, которые нельзя остановить.

— Такое впечатление, что они не молятся, а колдуют, — не успокаивалась Лена.

— Мне тоже от них не по себе, — призналась Женя. Она сказала это шёпотом, будто признавалась в слабости, и тут же выпрямилась, будто одёрнула себя. Жора, сидевший рядом, незаметно взял её за руку. Женя не убрала.

Самолет взлетел ровно. Стюардессы засуетились с подносами, и обычный ритм полёта немного успокоил Лену. Она сидела у иллюминатора и смотрела на облака — они были густые, рельефные, как вата на стекле. Принимали узнаваемые формы: вот собака, вот корабль, вот гора с плоской вершиной.

Потом перед ней появился Архангел.

Лена уставилась на облако и не могла оторваться. Огромная фигура, вырезанная из белого пара, с раскинутыми крыльями — не расплывалась, не меняла форму, как обычные облака. Она стояла. Лена почувствовала, как по спине прошла та самая дрожь — из Эрмитажа, из видения, от взгляда монаха. Рядом Коля чуть подался вперёд, и Лена поняла: он тоже видит.

— Лен, — сказал он одними губами.

— Вижу, — ответила она.

За их спинами стукнули подносы — две стюардессы столкнулись в проходе.

— Куда делся один из монахов? — спросила первая. Молодая, с тонким голосом.

— Так, наверное, в туалете сидит, — насмешливо предположила вторая, постарше, с усталыми глазами.

— Да нет там никого, я проверяла. Видишь — одно кресло пустое?

— Исчез, что ли. — Вторая стюардесса прищурилась. — Я слышала, что они мастера на такие штучки.

— И что, просто исчез? Сквозь стену?

— Не знаю, не знаю… — Первая вдруг побледнела. Глаза у неё округлились, и она наклонилась к подруге. — Он появился. Сидит на месте, как ни в чём не бывало.

Обе перекрестились и пошли в разные стороны. Лена проводила их взглядом.

— Слышали? — повернулась она к друзьям.

— Я так устала, что не могу удивляться, — сонно откликнулась Женя. Она уже клевала носом, и рыжая голова мерно покачивалась. — Постараюсь заснуть. И вы… засыпайте…

Жора зевнул. Коля потёр глаза. Лена хотела сказать что-то ещё, но язык стал тяжёлым, и веки — теми же, что в Эрмитаже — начали закрываться сами.

Заснули все. Не по очереди, не от усталости — разом, как будто кто-то нажал выключатель. Пилот заметил, когда перестал слышать шум в салоне — привычный гул голосов, шорох, звяканье. Тишина была абсолютная, мёртвая. Он вызвал стюардессу — никто не ответил. Поднялся, чтобы пройти в салон, и ноги подкосились. Сон навалился как удар.

Чувствуя, что отключается, он вцепился в штурвал, включил автопилот и успел нажать кнопку вызова, прежде чем темнота поглотила его.

Не спали только монахи. Двенадцать пар рук продолжали перебирать чётки. В салоне появился туман — сначала лёгкий, как дыхание, потом гуще, плотнее. Он заполнил проходы, поднялся к потолку, полез в иллюминаторы. Туман вышел наружу и обернул самолёт коконом — серым, непроницаемым, как будто лайнер завернули в мокрую шерсть.

На радарах диспетчерской самолёт исчез.

Коле снился сон.

Он стоял по колено в земле — нет, он врос в неё. Голова торчала из глины, как камень из поля, и не могла пошевелиться. Над ним кружили монахи в оранжевом, размахивая чёрными кадилами, но дым от них был не ладанный, а горький, едкий, от которого слезились глаза. Туман сгущался, и Коля чувствовал, как он заползает в уши, в нос, и он не мог закричать, потому что рот забит землёй.