© Лариса Соколова, 2016

ISBN 978-5-4474-7262-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эффект бабочки

 
Используй каждый шанс судьбы своей,
легко забыв былые неудачи.
Стань мимолётных слабостей сильней,
о кошельке украденном не плача.
 
 
Свои ошибки нам тогда видны,
когда их время в прошлое отводит.
Мы все эффектом бабочки больны,
и этим больно делаем природе.
 

Бабье лето

 
Окованная травными путями,
глотая капли солнца поутру,
корнями в землю, в небеса ветвями,
сосна уходит, стоя на ветру.
 
 
И столько в ней терпения и силы,
что самый крупный град не страшен ей…
А шаровая молния скосила
берёзу звонкой юности моей.
 
 
Она распалась на две половины,
которые не воссоединить…
Но утопая в алости рябинной,
я бабье лето пробую продлить.
 
 
Оно, как счастье коротко, земное!
И только в хвойном запахе сосны,
как снежный вихрь не вьюжится за мною,
сквозит дыханье чувственной весны.
 

Были танцы до упаду…

 
Майских дней моих отрада,
воды жизни глубоки.
Были танцы до упаду
у серебряной реки.
 
 
А костра лихого искры
гасли в звёздной череде.
Обнимались в пляске быстрой
наши тени на воде.
 
 
Голова моя слабела
от твоих горячих уст.
Я не чувствовала тела
в распылённом вихре чувств
перед млечным изобильем
при улыбчивой луне.
У любви не руки – крылья!..
Так тогда казалось мне.
 
 
Наше лето припозднилось,
но всему пора своя.
Лишь листва озолотилась,
с облаков спустилась я.
 
 
Заглянула правде в очи
через зеркало судьбы…
Что—то страшно стало очень
за того, кто рядом был.
 

В зеркалах

 
Пляшет солнечный зайчик в бокале,
полон пены шипящей бокал.
Люди б старости вовсе не знали,
если б не было в мире зеркал.
 
 
Люди падки до ложного дива,
и себя не хотят узнавать
в отражениях ясных, правдивых,
где видна увяданья печать.
 

Великомученица Марина

 
Златых волос рассыпав пряди
на прогоревшие мосты,
она жила в своих тетрадях,
Марина – жертва нищеты.
 
 
А посторонним было дико,
что для неё, как мёд, сладка
с могил забытых земляника…
Ведь участь грешников горька.
 
 
Брожу одна среди погостов,
а где-то мается душа,
с которой так легко и просто
проблемы сложные решать.
 
 
И я беру «Альбом вечерний»,
чтоб глубину её вдохнуть…
Ад на земле, где море черни,
в котором тонет светлый путь.
 
 
Там крылья выломав жар—птице,
её загнали бесы в клеть…
Марина – не самоубийца!
Ей нужно было умереть.
 
 
Когда дар божий миру слышен
среди отчаянных невзгод,
великомученице свыше
Бог послабление даёт.
 

Войны на земле не прекратятся

 
Реки крови пролитой густятся
в океане вспененных страстей.
Войны на земле не прекратятся,
пока люди будут жить на ней.
 
 
Ими властно правит страсть наживы,
кровь в их генах злом заражена.
Лишь в Христовом стаде овцы живы…
Но земля лукавому дана.
 
 
Никогда на ней не будет рая!
А в театре временных утех,
дети ада ангелов играя,
маскируют действующий грех.
 
 
Он везде свои пускает корни.
Потому у стен монастырей
проросло травы немало сорной,
дав раздолье дьявольской игре.
 

Волчица

 
Ночь кругом, а мне не спится.
Да и как же я усну?
Под окном моим волчица
грозно воет на луну.
 
 
Но луна не виновата,
что охотник невпопад
вместо бестии лохматой,
застрелил её волчат.
 
 
С ним она играла в прятки,
в западню его загнав.
Это было в ночь на святки
там, где праведный не прав.
 
 
После той бесовской ночи,
еле жив вернулся он,
и с тех пор поверить хочет
в то, что видел жуткий сон.
 
 
Милый, глянь, как сумрак светел!
Жаль, что звёзды к тем глухи,
у кого страдают дети
за родителей грехи.
 
 
Пусть вовек тебе не снится,
вой её к рассвету смолк,
та лохматая волчица,
от которой плачет волк.
 

Гений

 
Там, где гений – распри, споры…
Лишь любовь всегда права!
На коленях Айседоры
расплескалась голова
златокудрого поэта,
нагулявшегося в дым
от заката до рассвета…
И Дункан поёт над ним:
«Спи мой Патрик, спи сыночек —
тихий ангел во плоти.
Как же ты из мёрзлой ночи,
тёплым смог сюда войти?
Дай в глаза твои вглядеться,
убедиться, что ты жив…
Вновь в моём разбитом сердце,
нежной радости прилив.»
А в ответ ей шёпот скорый
губ, горячих допьяна:
«Полно бредить, Айседора!
Жизнь на выдумки вольна.
Мы с тобою не похожи,
хоть в чертах моих твой сын.
Только танец жестов может
в мутном оке вызвать синь
на какое—то мгновенье,
чтоб на фоне белых стен
разыгралось представленье
с кровью, хлещущей из вен.
Страсть поэта – взрыв Цунами.
На раздольных берегах
смерть охотится за нами,
пряча суть свою впотьмах.
От неё, поверь, не деться
нам с тобою никуда.
Кровоточащее сердце —
не последняя беда
в этой жизни растреклятой…
Но оно не зря горит
над покоем мёртвых статуй,
как чумной метеорит.
Потерпи родная, вскоре
мы услышим пенье арф…»
Лёг на шею Айседоре
анакондой лёгкий шарф.