Глава 1

Я шла по мостовой. Весенний ветерок путал мои волосы, перебирал пряди, будто заплетал их в невесомые, ускользающие косы. Утро выдалось солнечным и свежим, тем самым утром, когда хочется дышать полной грудью и верить, что всё получится. Я держала путь в свою маленькую лавку, где на полках теснились пузырьки с зельями, а в горшках дремали удивительные растения.

Сегодня я решила прийти пораньше: хлопот перед карнавалом было столько, что они сплелись в голове в тугой клубок.

Я так глубоко ушла в свои мысли, перебирая дела, что Элли пришлось ловить меня за локоть — я едва не прошла мимо.

— Флавия!

Голос у неё звонкий, утренний, будто кто-то ударил в хрустальный колокольчик. Я обернулась — и вот она уже тут, запыхавшаяся, счастливая, рыжие кудри взлетают и опадают, как живые. Мы столкнулись в объятиях, и от неё пахло: корицей, выпечкой и уютом.

— Ну наконец-то я тебя поймала! — выдохнула Элли мне в плечо. — Ты как сквозь пальцы утекаешь в последние дни. Я уже думала, придется голубя с запиской отправлять.

Я рассмеялась:

— Голуби все заняты: доставляют приглашения на карнавал. Пришлось бы нанимать сороку — а они такие болтливые, весь Лаверленд узнал бы, что я забыла купить ленты.

— Кстати о лентах! — Элли округлила глаза. — Ты не поверишь: ко мне вчера заезжал торговый обоз. Привёз шёлк невероятного оттенка — зелёный, твой, ну тот самый, небесно-лиственный, ты такой искала! Я сразу подумала: это для твоего карнавального наряда! Если хочешь, отложу рулон.

— Элли, ты моё спасение, — искренне выдохнула я.

— Слушай, — Элли понизила голос, хотя вокруг никто не обращал на нас внимания, — я волнуюсь ужасно. Моя гостиница будет забита под завязку уже через неделю, а я еще не утвердила праздничное меню. Представляешь, повар предлагает подавать к завтраку пирожные в форме карнавальных масок, но я боюсь: вдруг гости обидятся? Съедать свое лицо — плохая примета.

Я невольно улыбнулась. Элли умела создавать проблемы из воздушных шаров, но именно за это я её и любила.

— Думаю, маски можно сделать нейтральными, — сказала я. — Звёзды, цветы, птицы. Никто не съест себя.

— Ох, Флавия, — Элли схватилась за сердце, — я так рада, что ты у меня есть! Идём сегодня в «Шоколадные страсти»? Мне срочно нужно обсудить с тобой еще тысячу вещей. Например, кто будет открывать карнавальное шествие? И где мы возьмём столько светящихся колокольчиков для аллеи? И…

— Элли, я в лавку, — мягко, но твёрдо сказала я. — Но в пять я у тебя. Обещаю.

Она вздохнула, но кивнула:

— Хорошо. Но ты обещай, что не пропадешь. А то я знаю тебя: закопаешься в своих зельях-вареньях и забудешь обо всем на свете.

— Обещаю, — улыбнулась я. — А кстати, может, заодно решим, что дарить магам на церемонии благодарения? Я думала, каждому по кристаллу ясновидения, но боюсь, будет банально.

— О, вот это мы и обсудим вечером! — оживилась Элли. — Я приду с идеями, обещаю. Может, остроконечные шляпы с вышивкой? У меня есть постоялица из Южных земель, она такие узоры делает — глаз не оторвать.

Мы распрощались, и я наконец свернула на центральную улицу. Лаверленд дышал карнавалом — глубоко, шумно, взахлёб.

Гирлянды уже оплели фасады от фундаментов до самых крыш: бабочки с разноцветными крыльями трепетали на ветру, словно живые; сердечки мерцали розовым, загораясь и потухая в такт чьей-то невидимой музыке; луны и солнца вращались в затейливом танце, отбрасывая на мостовую золотые и серебряные блики. Местами гирлянды свисали так низко, что прохожим приходилось пригибаться — и они делали это с улыбкой, будто кланяясь самому празднику.

Пахло воском — это из свечной лавки на углу вынесли новые партии праздничных свечей, витых, с вкраплениями сушеной лаванды; их грузили в тележку.

Мимо прошагали мужчины, сгибаясь под тяжестью охапок цветов — ирисов, лилий, тюльпанов. Лепестки осыпались на мостовую, и серые булыжники на миг становились похожи на праздничную скатерть, щедро усыпанную разноцветным конфетти. Следом, пританцовывая, прошла девушка с корзиной, полной стеклянных колокольчиков.

На углу двое подмастерьев спорили, как лучше закрепить огромную маску из папье-маше над входом в часовую лавку. Маска кривила губы в лукавой улыбке, и казалось, она вот-вот подмигнёт прохожим. Чуть дальше стайка детей водила хоровод вокруг уличного фокусника; тот с серьезным лицом выдувал изо рта мыльные с блестками пузыри, и те, лопаясь, осыпали ребятню мельчайшей светящейся пыльцой.

Откуда-то из Ремесленного квартала доносился ровный, упрямый стук молотков — там стеклодувы не желали уступать празднику ни часа: карнавал карнавалом, а заказы ждать не будут. Их песни, чуть хриплые и сбивчивые вплетались в общий гул.

— Кому маску? — заговоренную, поющую, светящуюся, с павлиньими перьями или с секретом внутри? — надрывался тонкий девичий голос где-то слева. — Только сегодня — скидка, скидка, скидка в честь предстоящего карнавала!

У порога ведьминой лавки, расположившийся между булочной и часовщиком, приплясывали метлы — три старые, потрепанные, но с характером. Они явно скучали без хозяйки и развлекали прохожих: то притопнут черенком, то подметут пыль с крыльца, то выстроятся в ряд и синхронно поклонятся. Какая-то девочка бросила им медяк, и мётлы благодарно взмахнули прутьями.

Я остановилась у витрины, и сердце замерло. Туфли. Изумрудные, с тонкими ремешками и маленькими крылышками на пятках — не для полётов, конечно, просто для красоты. Они смотрели на меня сквозь стекло, и я уже знала, что не уйду без них.

— Идеально, — выдохнула я, едва ступив в туфельку.

Продавщица, круглолицая гномиха в вязаной шали, довольно прищурилась:

— Ну, леди, теперь держитесь — в таких туфельках да с вашей улыбкой вы весь карнавал с ног собьете.

Мы вместе рассмеялись.

Я выпорхнула из магазина с коробкой под мышкой, чувствуя, как настроение взлетает до небес. Всё-таки мелочи порой решают всё.

На мосту, где река Лаверия разделяла город на две половины, я замедлила шаг. Ветер здесь пах иначе — водой, тиной и свободой. Я оперлась на парапет, глядя, как в тёмной глубине мелькают серебряные спины — рыбы лениво трутся о сваи, собираясь в стаи.…

— Каррр!

Чёрный ворон пронесся так близко, что я ощутила движение воздуха у виска. Крик резанул по ушам.

— Дурная птица! — вырвалось у меня.

Я проводила ворона взглядом — и в груди шевельнулось то самое, древнее, что до сих пор не подводило. Шёпот: «Обернись». Я резко обернулась.

Карета неслась прямо на меня. Лошади с огненными гривами — словно явившиеся из самой преисподней — били копытами, высекая искры из булыжников. Кучер в черном, с лицом, скрытым капюшоном, хлестал поводьями без жалости. Ржание разрывало воздух, смешиваясь с грохотом колёс.

Я отшатнулась. Слишком поздно. Парапет ускользнул из-под рук — и мир, потеряв равновесие, опрокинулся в воду. Холодная вода сомкнулась над головой — ни звука, ни света, только ледяная, равнодушная глубина.

Паника пришла не сразу — она вползла, как холодный туман, заполнила грудь, сдавила горло. Сердце забилось где-то в висках, глухо и часто, а вода уже рвалась в легкие. Я не умела плавать. Никогда не умела. И теперь, тяжелая, как камень, я медленно шла ко дну.

«Нет. Только не так. Только не сегодня».

Рывок. Я взбиваю воду руками, бью ногами, рву тишину в клочья. Выныриваю — жадно, отчаянно хватаю воздух, но силы уже тают, пальцы немеют, и вода снова забирает меня. Вниз. Еще глубже.

Я знаю: ещё одна попытка — и всё.

Пытаюсь снова. Не получается. Тело тяжелеет, наливается свинцом, лёгкие горят. В глазах темнеет, сознание сворачивается. Я с трудом поднимаю взгляд вверх — туда, где свет, туда, где жизнь. Но руки больше не слушаются.

В глазах потемнело. Я перестала чувствовать пальцы. Мысли текли медленно: «Значит, вот оно. Нелепо. Глупо. Из-за кареты… кто это был? Почему?»

Я почти успокоилась. Почти приняла.

Внезапно меня бережно обвили чьи-то сильные руки и рванули вверх, прочь из ледяного плена. Я уже не могла открыть глаза — веки налились свинцом, сознание угасало, растворялось в темноте. Но сквозь пелену я чувствовала: меня вытаскивают, кладут на что-то твердое, холодное — камни набережной.

А потом — толчок. Ритмичный, резкий, настойчивый. Чьи-то ладони сдавили грудь, выдавливая воду, и следом — губы, тёплые, живые, прильнули к моим. Чужое дыхание ворвалось в лёгкие — первый глоток воздуха после вечности под водой. Ещё толчок. Ещё дыхание. Воздух пробивал путь, разрывал тишину, возвращал меня из небытия.

Я ощутила это всем телом: как отступает холод, как кровь снова бежит по жилам, как сердце, споткнувшись, начинает биться — сначала робко, потом всё громче, настойчивее. И вместе с первым ударом сердца в горле всколыхнулось что-то горькое, речное — и я закашлялась.

Берег. Солнце, бьющее по глазам. Кашель, рвущий горло. Вода выплескивалась из лёгких вместе с остатками паники и страха.

— Дыши, дыши…

Голос доносился будто сквозь вату. Я с трудом разлепила веки, но увидела лишь размытый силуэт, склонившийся надо мной. Черты лица ускользали, таяли в солнечном свете, словно их и не было.

Толпа сгущалась вокруг. Кто-то кричал про лекаря. Кто-то предлагал накинуть плащ. Я сидела мокрая, дрожащая, и смотрела, как вода стекает с подола в щели между камнями.

Спасителя не было. Исчез. Растаял.

— Как вы себя чувствуете? — спросили откуда-то справа.

Я открыла рот, чтобы ответить, но голова вдруг стала ватной, а звуки — далекими. Пульсирующая боль сдавила виски, и мир сузился до тёмной точки.

Глава 2

Сознание возвращалось медленно, выталкивая меня из темноты на поверхность легкими, бережными толчками. Первым ощущением было удивительное спокойствие и мягкость перины, в которой я утопала. Голова уже почти не болела. Та жуткая боль, которая сдавила виски перед тем, как я потеряла сознание, теперь превратилась в едва заметную пульсацию.

Глаза открылись сами собой. Надо мной старый, знакомый балдахин. Я дома. Уже хорошо.

Я села на кровать. Чувствовалась только легкая слабость, как после долгого сна. Я подошла к зеркалу. Волосы растрепались и упали на плечи. Лицо бледное, а в глазах застыл вопрос: это было на самом деле или мне всё приснилось?

В памяти всплывали обрывки: мокрая мостовая, крик ворона, лошади летящие прямо на меня, ледяная вода смыкающаяся над головой... А дальше — провал.

Я зажмурилась, пытаясь вспомнить хоть что-то еще. Кажется, руки — сильные, надёжные — подхватили меня и потащили вверх. Или голос? Нет, голос не помню совсем. Только тепло — вопреки ледяной воде. Чьё-то тепло, которое я чувствовала даже сквозь холод и страх. Но лицо того, кто спас меня, ускользало, словно его и не было. Осталось только смутное ощущение защиты.

С кухни донёсся свист чайника и запах свежей выпечки. Он сразу отвлек меня от всех тревог. Я накинула халат, кое-как собрала волосы и пошла на этот запах.

Маленькая кухня была залита утренним солнцем. За круглым столом у окна сидели две самые родные для меня женщины — Элли и тётя Глория. На подоконнике пышно цвели алые розы. Женщины пили чай, но не спеша, а словно застыв в тихой задумчивости. Их лица, бледные и осунувшиеся, с тёмными кругами под глазами, выдавали бессонную, тревожную ночь. Едва я переступила порог, тревога на их лицах растаяла, как утренний туман, уступив место солнечной радости.

— Флавия, милая!

Тётя Глория всплеснула руками — этот жест я помнила с детства. Именно так она всегда встречала меня, когда я, чумазая и довольная, вбегала в дом после того, как мы с соседскими мальчишками и девчонками лазили по деревьям в поисках драконьих гнёзд, пугали прохожих, нарядившись в приведений, или строили плот, чтобы доплыть до Забытого острова, — хотя плот тонул сразу у берега. Она никогда не ругалась всерьёз, только всплёскивала руками. И сейчас, несмотря на годы, всё повторилось: она мгновенно оказалась рядом, хотя только что сидела за столом, и я даже не заметила, как она преодолела это расстояние.

Её руки — тёплые, чуть шершавые от постоянной работы с землей и цветами — крепко обняли меня, прижимая к себе так, будто боялись снова отпустить. Я оказалась в облаке знакомых с детства запахов: сухие травы, которые всегда висели пучками в её комнате, легкая горчинка цветочной пыльцы, въевшаяся в кожу, и ещё что-то родное, неуловимое, что не имело названия, но безошибочно узнавалось как «запах дома».

— Ну как ты? — голос ее дрогнул, и я почувствовала, как напряглись ее плечи в ожидании ответа. — Как себя чувствуешь, девочка моя?

Я уткнулась носом ей в плечо. Глаза сразу защипало, я зажмурилась изо всех сил, чувствуя, как она меня обнимает, как любит.

— Всё хорошо, тёть, правда, — прошептала я, но голос меня подвел — сорвался, и пришлось сглотнуть, чтобы не расплакаться. — Я живая. Честное слово.

Глория чуть отодвинулась, но руки с моих плеч не убрала. Смотрела на меня пристально, своими светлыми, чуть слезящимися глазами, и в них было столько тревоги, что у меня сердце сжалось. Она будто боялась, что я сейчас возьму и исчезну.

Глория была уже немолода. В тёмных волосах, собранных в пучок, всё больше пробивалось седины. Но спина у неё всё ещё прямая, а руки твердые, умелые. Всю жизнь она проработала с цветами — в оранжереях, где тепло и пахнет землёй. Там, под её пальцами, распускались даже самые капризные бутоны. А ещё она растила цветы для моего маленького магазинчика.

Она была мне не просто тетей. Глория была настоящей матерью — единственной, кого я знала. Своих родителей я никогда не видела. Меня принесли в корзине и оставили у её двери, когда я была совсем крохой. Она могла отказаться, но не отказалась — вырастила как родную. Я никогда не называла её мамой вслух. Язык не поворачивался. Но она всегда ею была.

— Ну иди сюда, — сказала она и снова обняла меня, поцеловала в макушку. — Садись за стол. Сейчас чай пить будем. Элли, налей ей чая с чабрецом, он силы вернёт.

Говорила она спокойно, но я заметила: пальцы у нее дрожали, когда она поправляла на мне воротник. И моргала слишком часто — будто прятала слёзы.

Я села за стол, и Элли тут же подвинула ко мне чашку. Глаза у неё были огромные, на мокром месте.

— Спасибо, — улыбнулась я, взяла чашку и сразу потянулась за кексом. Пахло от него так, что слюнки текли.

— Флавия, мы так испугались! — голос у Элли дрогнул. — Если б ты... я даже думать боюсь.

— Но я же здесь, — я откусила кусочек. — Только вот... что случилось? Как я дома оказалась? Помню только воду, а дальше — пустота.

— Ты без сознания была, — тётя Глория налила себе чаю, и я заметила, как у неё слегка трясутся руки. — Лекарь приезжал, тебя на носилках принесли. Велел покой обеспечить и сказать ему, как очнёшься. Ему осмотреть тебя надо. Я в магазине побуду, сколько нужно, а ты отдыхай. Ты ещё слабая.

— Нет! — я даже чашку поставила. — Со мной всё хорошо. Я завтра выйду на работу. Честно, я прекрасно себя чувствую.

Тётя Глория посмотрела на меня долго, с прищуром. Взгляд говорил: «Ну-ну, поглядим».

— Ладно, — наконец сказала она. — Но только после того, как доктор тебя посмотрит. И не спорь.

Раздался звонок. Тётя Глория вышла в коридор и через минуту вернулась с коробкой в руках.

— Флавия, тебе посылка, — сказала она, протягивая ее мне.

Я удивленно замерла:

— Посылка? Но от кого? Я ничего не заказывала...

Глория вернулась в кухню, держа в руках небольшую коробку, перетянутую широкой атласной лентой белоснежного цвета. Коробка выглядела изысканно и таинственно. На ней не было ни штемпелей, ни обратного адреса – только мое имя, выведенное изящным, но незнакомым почерком.

Коробка лежала в моих руках, и странное волнение охватило меня. Сердце билось часто-часто, а пальцы медлили.

— Ну что же ты? — голос Элли дрожал от нетерпения.

— Я открыла коробку. Туфельки! Мои новые изумрудные туфельки. Я думала, они утонули или остались валяться на мостовой, но они были здесь — чистые и невредимые. Рядом с ними — сложенная записка. Я развернула её и прочитала вслух:

«Я не решился показать вам свое лицо. Это я вытащил вас из воды. А теперь возвращаю вашу потерю.».

— Кто этот загадочный незнакомец? — Элли прижала руки к груди, и глаза ее заблестели. — Спас тебя, вернул туфельки и даже лица не показал? Настоящий герой из романа!

Повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Мы втроем переглянулись. Один и тот же вопрос вертелся у всех на языке: кто же этот таинственный спаситель?

Глава 3

Дверной колокольчик зазвенел. Я подняла голову и увидела незнакомца.

Он вошёл — и магазин затаил дыхание. Я это всегда чувствую, когда приходят новые люди. Он стоял и смотрел: на пузырьки с зельями, где поблёскивала магия, на горшочки, в которых дремали редкие растения, на связки трав под потолком. В камине лениво потрескивал огонь, а сверху, с балок, доносился тихий, едва уловимый шелест — это цветы тянулись к свету, перебирая листьями, как струнами. Я как раз раскладывала сухоцветы и напевала песни себе под нос.

— Добрый день! — улыбнулась я. — Меня зовут Флавия. Добро пожаловать в «Четырёхлистный клевер».

Мужчина перевёл взгляд на меня. Глаза у него были ярко-синие, внимательные такие. Высокий, подтянутый, в коричневой шляпе, из-под которой выбивались чёрные волосы.