ПОСЛЕДНИЙ ПОКУПАТЕЛЬ

Роман

* * *

ГЛАВА 1. ПОСЛЕДНИЙ КЛИЕНТ

Понедельник, 19:42

Дождь начался тогда, когда я свернул с набережной к отелю «Маринер», и это был именно тот дождь, который в приморских городах умеет портить настроение лучше любой плохой новости. Мокрый асфальт отражал жёлтые огни, ветер тащил с моря запах соли и мазута, а осень в этом городе всегда пахла именно так: солью, мазутом и предчувствием, что кому-то сегодня крепко не повезёт.

Я загнал старый «Ниссан» в тень, под служебный въезд. К людям вроде Виктора Кремера не стоит подъезжать на дорогой машине. Богатые не любят, когда консультант выглядит богаче их, а если консультант выглядит беднее, они начинают чувствовать себя щедрыми, и это тоже плохо кончается, но хотя бы не сразу.

Швейцар открыл дверь, не спросив ни имени, ни фамилии. Значит, меня ждали, и ждали именно сейчас. В холле пахло лилиями и деньгами, а женщина за стойкой посмотрела на меня так, будто я пришёл чинить кран и уже успел испачкать её персидский ковёр.

– Пентхаус, – сказал я. – Кремер меня ждёт.

– Ваше имя?

– Орлов.

Она сняла трубку, послушала три секунды и кивнула. Лифт открылся сам, без её участия, что говорило кое-что о размерах чаевых, которые получает Виктор Кремер за такие мелочи. Я вошёл, нажал единственную кнопку без цифры и в зеркале увидел усталого человека сорока трёх лет с седой прядью над правым виском. Костюм без блеска. Ботинки чистые, но старые. Лицо, которое запоминают плохо, и это неплохо для моей работы.

Двери разошлись прямо в прихожую пентхауса, и я оказался в мире, где ковры глушат шаги, а окна занимают целую стену.

Кремер стоял у окна спиной ко мне, высокий и сухой, в тёмном шёлковом халате поверх белой рубашки. Правой рукой он держался за горло так, словно ослаблял невидимый галстук, и я по одной этой руке понял, что человек не спал двое суток, а может, и трое.

– Вы опоздали на две минуты, – сказал он, не оборачиваясь.

– Дождь.

– Дождь для тех, кто пешком.

Я промолчал. За тринадцать лет переговоров с людьми, у которых горит в разных местах, я усвоил простое правило: первая грубость клиента никогда не относится к тебе, она относится к его собственному страху, а спорить со страхом бессмысленно.

Он обернулся, и я увидел лицо, о котором в газетах писали «породистое», а на деле оно было просто худое, серое и запущенное. Под глазами лежали тени, которые не сходят от кофе и не сходят от сна.

– Садитесь.

Я опустился в глубокое кресло у низкого стеклянного столика. На столике стоял графин с водой, два стакана и маленькая фарфоровая фигурка балерины, дешёвая, с облупленной позолотой на пуантах и трещиной под левым локтем. Такие в советские годы стояли в каждой второй серванте, и я не понимал, что делает эта потрёпанная штуковина среди хрусталя и кожи за миллион долларов.

Кремер перехватил мой взгляд.

– Не смотрите на неё. Это память.

– Я и не смотрю.

Он налил себе воды, и руки у него чуть дрожали, ровно настолько, чтобы поверх стакана образовалась мелкая рябь. Отпил, поставил, посмотрел на меня так, как смотрят перед прыжком с высоты.

– Мне сказали, вы лучший в городе по кризисным переговорам.

– Я один из немногих, кто ещё этим занимается.

– Скромность или гордость?

– Ни то ни другое, только статистика.

На секунду в углу его рта появилась усмешка, но она не дошла до глаз и умерла где-то на середине лица.

– Мне нужен совет и, возможно, защита. Не полицейская, полицию оставим тем, у кого нет других вариантов. Мне нужен человек, который умеет слушать и молчать. Особенно молчать.

– Я не телохранитель.

– Мне не нужен телохранитель. Мне нужен свидетель.

Это было уже интереснее. Свидетель редко бывает нужен людям, которые собираются жить долго. Я откинулся в кресле и приготовился слушать.

Кремер сел напротив, положил ладони на колени и наклонился ко мне так, словно нас могли подслушивать даже здесь, на сороковом этаже над пустой набережной.

– Завтра утром ко мне придут люди. Юристы, один нотариус, возможно, представитель прокуратуры. Я должен передать им кое-что важное. И я не уверен, что доживу до утра.

– Кто вам угрожает?

– Никто. В том-то и штука. Никто мне не угрожал ни разу за двадцать лет, и именно поэтому я знаю: сегодня ночью что-то случится.

Я смотрел на него и ждал. Клиенты в таком состоянии всегда говорят больше, чем ты спрашиваешь, если у тебя хватает ума не мешать. Он потёр глаза так, словно хотел вернуть в них зрение, которое отказало годами раньше.

– У меня двести шестнадцать хранилищ по стране, в четырёх городах. Самое большое здесь, под этим отелем. Люди сдают мне сейфы, потому что доверяют не мне лично, а системе. Ни одного взлома за девятнадцать лет, ни одной утечки. Один сейф я держу для себя, номер триста четырнадцать. В нём лежит вещь, которая не стоит ничего. Обычная старая вещь. Но за ней долго охотились, очень долго, и я думал, что забыли. Оказалось, нет.

– Кто охотится?

Он поднял глаза, и в них было то, чего я давно не видел у клиентов. Не страх, а усталость от страха, а это, поверьте, две разные вещи.

– Если я скажу имя, вы уйдёте отсюда живым только потому, что вам повезёт. Мне уже не повезёт.

– Тогда зачем я здесь?

– Затем, чтобы завтра, когда меня найдут, кто-то знал, что я не сам это сделал.

Я не сказал ничего, потому что говорить было нечего, а он молча смотрел на свои пальцы, которые лежали теперь на голове фарфоровой балерины и поглаживали её так, как гладят собаку перед долгой разлукой.

– Мне сорок восемь лет, – сказал он тихо. – Я никогда не был религиозен. Но сегодня три раза ловил себя на том, что читаю про себя молитву. Слов не помню, только ритм.

Ветер за окном ударил в стекло, и оно чуть дрогнуло. Кремер посмотрел на свои наручные часы, старые, на потёртом кожаном ремешке, и стрелки показывали без пяти восемь.

– Если сегодня ночью со мной что-то случится, – сказал он, глядя мне в глаза, – никому не верьте. Ни полиции, ни моим адвокатам, ни моей жене. Никому.

– Тогда почему вы верите мне?

– Потому что вы единственный человек в этом городе, которому я никогда ничего не платил.

Свет мигнул один раз, коротко, и я поднял голову. Тяжёлая стеклянная люстра качнулась едва заметно, но качнулась. Я знал такие детали: когда в дорогом отеле начинает дёргаться свет, обычно это значит, что кто-то в подвале аккуратно повернул нужный рубильник.

– Генератор, – сказал Кремер. – Сейчас переключится.

Свет мигнул второй раз и погас.

Темнота была не полной, из окон шёл серый свет от порта, от фонарей на набережной и от далёких кранов на грузовых причалах. Я увидел силуэт Кремера в кресле напротив, всё ещё сидящего в той же позе, с рукой на балерине.

– Не двигайтесь, – сказал я спокойно. – Генератор запустится через десять секунд.

– Он не запустится, – сказал Кремер, и голос у него был ровный, почти облегчённый, как у человека, который перестал ждать, потому что дождался.

Я встал медленно, чтобы не сшибить столик, достал из кармана телефон, включил фонарик. Тонкий луч скользнул по стенам, по картинам в дорогих рамах, по бару со стеклянными полками, по двери в прихожую.

Дверь была закрыта.

– Виктор, – сказал я, – уходим. Лестница. Немедленно.

Ответа не было. Я направил луч на кресло и увидел то, что уже подозревал.

Кремер сидел в той же позе. Голова чуть склонилась вбок, глаза открыты, правая рука по-прежнему лежала на балерине. На виске, там, где начинались редкие седые волосы, темнела маленькая круглая точка, и из неё медленно стекала одна-единственная капля. Крови на халате почти не было.

Я не услышал выстрела и не услышал шагов, я вообще не услышал ничего, кроме собственного дыхания и дождя за окном, а это в моей работе всегда самый плохой знак из возможных.

Я опустил фонарик и очень медленно поднял руки на всякий случай, потому что если стрелок ещё в комнате, ему не стоит показывать, что мне не нравится происходящее.

Свет вспыхнул через сорок секунд.

Кремер был мёртв. Балерина стояла на столе ровно, как её поставили, только теперь она смотрела не на окно. Она смотрела на меня.

* * *

ГЛАВА 2. ТЕЛО БЕЗ СЛЕДОВ БОРЬБЫ

Понедельник, 21:15

Следователя звали Гонта, и это был крупный мужчина лет пятидесяти, с рябым лицом и плечами, которые давно устали держать пиджак прямо. Он вошёл в пентхаус так, будто пришёл в собственную квартиру после долгого рабочего дня, и первым делом посмотрел не на труп, а на меня. Это было уже само по себе плохо.

– Орлов, – сказал он. – Живой. Занятно.

– Мы знакомы?

– Мы не знакомы, но я вас знаю. Переговорщик. Ялтинский случай, две тысячи семнадцатый. Вы тогда не спасли девочку.

Я не ответил, потому что отвечать было нечего, а обсуждать ялтинский случай с посторонним человеком у меня давно нет ни желания, ни привычки.

Гонта повернулся к телу и обошёл кресло по кругу, тяжело, как обходят подозрительный автомобиль. Присел на корточки, посмотрел на висок, наклонился и понюхал воздух возле лица покойника.

– Малый калибр, – сказал он с видом человека, который прочитал слишком много протоколов. – Двадцать второй. С глушителем. Дистанция около метра. Стреляли сверху вниз.

– Сверху вниз, – повторил я.

– Сверху вниз, – подтвердил он. – Значит, стрелявший был выше сидящего. Значит, стоял. Значит, вошёл сюда до вас или после.

– После невозможно. Свет погас в двадцать ноль пять, я включил фонарик через пять секунд, дверь была закрыта.

– Единственная дверь?

– Есть служебный выход на кухне и пожарная лестница.

Он кивнул своим людям, и двое молча пошли осматривать выходы. Эксперт-криминалист, худая женщина с усталым лицом и красными от бессонницы глазами, склонилась над телом и работала аккуратно, без лишних движений, как работают те, кому осталось пять лет до пенсии и очень не хочется испортить статистику. Я смотрел, как она снимает отпечатки с графина, со стаканов, со столика и, наконец, с балерины.

– На балерине отпечатков нет, – сказала она через минуту. – Вытерта.

– Вся?

– Начисто.

Гонта повернулся ко мне, и его глаза, маленькие и серые, стали чуть внимательнее.

– Вы её трогали?

– Нет.

– А хозяин при вас?

– Дважды клал на неё руку.

– А после смерти?

Я подумал. Мне не хотелось врать, потому что вранье в такой ситуации всегда всплывает не там, где ты его закопал, а там, где меньше всего ждёшь.

– Не знаю. Я стоял с фонариком и смотрел на дверь. На столик я не смотрел.

– Занятно, – сказал Гонта во второй раз.

Он подошёл к окну, посмотрел на порт, постоял там минуту, разглядывая ночные огни, и вернулся. У некоторых следователей есть привычка думать у окна, и я догадывался, что Гонта из этой породы.

– Расскажите ещё раз с самого начала. Как приехали, что видели, что слышали.

Я рассказал коротко и по делу, не украшая и не сокращая. Опустил только слова Кремера о том, что за ним двадцать лет охотятся, и опустил номер сейфа триста четырнадцать. Я и сам не понимал, зачем опустил, но у меня давно выработалось правило: если инстинкт молчит, надо молчать вместе с ним, потом разберёмся.

Гонта слушал, не перебивая, а когда я замолчал, достал сигарету, покрутил в толстых пальцах, но так и не закурил.

– Значит, клиент за три минуты до смерти сказал вам «никому не верьте».

– Так.

– Красиво.

– Что красиво?

– Красиво, говорю. Как в кино. Только в кино после этой фразы обычно свет не гаснет случайно.

Я промолчал, потому что был с ним полностью согласен, а показывать это было ни к чему.

Он убрал сигарету обратно в пачку и посмотрел на меня так, как смотрят на неудобного, но полезного знакомого.

– Максим Витальевич, я вас пока не задерживаю. Но из города не уезжайте, телефон включайте, и не удивляйтесь, если завтра к вам придут ещё раз. Скорее всего, придут.

– Понял.

– И вот ещё одно. Вы единственный человек, который был в этой комнате в момент выстрела. Единственный, у кого нет алиби. Единственный, кто разговаривал с покойным последним. Вы это понимаете?

– Понимаю.

– Хорошо, что понимаете. Многие в вашем положении начинают говорить лишнее. Вы, я вижу, не начнёте.

Он пошёл к выходу и у двери обернулся так, как оборачиваются в фильмах перед последней репликой.

– Кстати. Свет погас во всём здании. Генератор был отключён вручную. Кто-то спустился в подвал и повернул рубильник. Камеры в подвальном коридоре в это время были выключены. Как раз с восьми ноль пяти по восемь ноль шесть, ровно шестьдесят секунд.

– А до и после?

– До и после работали.

Гонта усмехнулся так, словно ему рассказали хороший анекдот, но не разрешили смеяться.

– Профессионально. Прямо скажу, Максим Витальевич, если бы я не знал вашу биографию, я бы решил, что это ваша работа.

Он вышел, и я остался стоять посреди чужого пентхауса, среди чужих вещей, рядом с чужим трупом.

Балерина смотрела в мою сторону. Я подошёл и посмотрел на неё сверху. Обычный фарфор, трещина под левым локтем, на донце синим клеймо «Ленинград, 1974». Я не притронулся, но запомнил, и это оказалось самой полезной вещью, которую я сделал за весь тот вечер.

* * *

ГЛАВА 3. ЗАПИСЬ ИСЧЕЗАЕТ

Вторник, 06:20

Я не спал.

К шести утра я сидел в своей однокомнатной квартире на пятом этаже старого дома у трамвайного кольца и пил третью чашку кофе, которая никак не хотела кончаться. За окном светало серо, вяло, без энтузиазма. Море отсюда не было видно, но пахло им, потому что в этом городе им пахло абсолютно всё, от старых портовых складов до свежего белья в шкафу.

Телефон завибрировал ровно в шесть двадцать, и это был незнакомый номер, а незнакомые номера в такое время никогда не приносят ничего хорошего.

– Слушаю.

– Максим Витальевич? Меня зовут Ева Громова. Я представляю страховую компанию «Балтик Иншур». Мы страховали ответственность господина Кремера, и мне нужна ваша консультация сегодня, как можно скорее.

Голос был низкий, спокойный, без лишних интонаций. Такие голоса бывают у хороших врачей, которые сообщают плохие новости, и у плохих следователей, которые задают хорошие вопросы. Я решил пока не отгадывать, к какой категории она относится.

– Я не занимаюсь страховыми делами.

– Я знаю, чем вы занимаетесь. Речь не о страховке, речь о человеке, с которым вы вчера разговаривали последним. Через сорок минут в кафе «Якорь» на Морской. Устроит?

– Устроит.

Она отключилась первой, и это тоже сказало мне кое-что о характере.

Я оделся, побрился, вышел. Ветер с моря тащил по улице первые жёлтые листья, ещё влажные от ночного дождя. Кафе «Якорь» открывалось в шесть и работало на моряков и водителей грузовиков, а такие места я любил, потому что там никто не смотрит на тебя дважды, а если и смотрит, то по делу, а не из любопытства.

Внутри пахло жареным луком и рыбой, и в углу у окна сидела женщина, которая явно была не из моряков и не из водителей грузовиков.

Ева Громова оказалась крепкой блондинкой лет тридцати семи, с короткими волосами, серыми глазами и лицом, на котором не было ни грамма косметики и ни грамма лишнего выражения. Она сидела прямо, положив руки на стол, и перед ней стояла чашка чая и лежала толстая пластиковая папка. Пальто на ней было тёмно-серое, дорогое, но такое, чтобы никто не оборачивался, а это в её работе, наверное, ценилось выше, чем стиль.

Я сел напротив и подумал, что видел много страховых расследователей, но ни у одной из них ноги не начинались прямо от шеи. У этой начинались.

Она подняла глаза и посмотрела на меня так, словно уже прикинула, сколько за меня можно получить страховки и сколько лет мне ещё осталось.

– Кофе? – спросила она.

– Уже пил.