У власти всегда есть печать. У правды остаётся память тех, кого не удалось заставить молчать.

* * *

ПРОЛОГ. НОЧЬ В СЕН-КЛУ

Сначала Жюли услышала стекло.

Оно звенело в высоких окнах Сен-Клу, когда ноябрьский ветер швырял в них дождь и мокрые листья. Потом раздались крики депутатов, топот сапог, резкий скрип распахиваемых дверей. Коридор, ещё утром пахнувший воском и сырым камнем, наполнился дымом факелов, влажной шерстью мундиров и железистым запахом крови.

Этьен Лефевр сидел на полу, прислонившись спиной к панели из тёмного дуба. Его парик потерялся, седые волосы прилипли ко лбу. Под пальцами, которыми он зажимал рану, расползалось тёмное пятно.

– Отец, поднимайтесь.

Жюли говорила так, словно достаточно было произнести приказ твёрдо, и тело послушается. Она подхватила его под плечи. Этьен застонал, но не сдвинулся.

За стеной кто-то закричал:

– Долой диктатора!

Почти сразу голос оборвался. В другом конце дворца гренадеры генерала Мюрата очищали зал Совета пятисот.

– Не меня, – выговорил Этьен. – Красную тетрадь.

Она лежала под опрокинутым столиком. Обычная книга в сафьяновом переплёте, каких в типографии было десятки. Только края страниц были окрашены киноварью, а на застёжке серебрился ирис.

Жюли подняла её и почувствовала странную тяжесть. Не вес бумаги. Вес того, ради чего человек готов убить.

– Что в ней?

– Деньги. Имена. Люди, которые платили за сегодняшний день ещё до того, как Бонапарт решил, что он наступит.

Этьен судорожно втянул воздух.

– Возьми печатку.

На его руке не было кольца.

– Какую печатку?

Дверь распахнулась.

На пороге стоял офицер конных егерей. Высокий, в тёмно-зелёном доломане, забрызганном грязью, с порезом у правого виска. Он держал саблю опущенной, но рука была готова поднять её в одно мгновение.

– Здесь нельзя оставаться.

– Помогите отцу.

Офицер опустился рядом с Этьеном. Пальцы его быстро нашли пульс, затем замерли. Жюли увидела ответ раньше, чем он произнёс.

– Рана слишком глубока.

– Вы врач?

– Нет.

– Тогда не решайте.

Она сорвала с себя шёлковый шарф и попыталась затянуть повязку. Офицер перехватил её руки.

– Если хотите спасти его, не двигайте.

– Вы только что сказали, что его нельзя спасти.

Он отпустил.

Этьен открыл глаза и посмотрел на его правую руку. На безымянном пальце офицера был тяжёлый серебряный перстень с тем же ирисом.

– Вильнев, – прошептал печатник.

Офицер побледнел.

– Вы меня знаете?

– Не тебя. Твоего отца.

Жюли прижала тетрадь к груди.

– Что связывало вас с моим отцом?

– Я вижу его впервые.

– Он назвал вашу фамилию.

– Возможно, потому что узнал печатку.

Сзади послышались неторопливые шаги.

Человек в сером сюртуке шёл по коридору, обходя бегущих слуг и солдат так спокойно, словно находился не в центре переворота, а на прогулке по Пале-Роялю. Его светлые волосы были аккуратно припудрены, на манжетах не было ни пятнышка.

– Господин де Вильнев, генерал Мюрат требует вас в Оранжерее.

Офицер не обернулся.

– Кто вы?

– Арман Делакруа.

Этьен дёрнулся.

– Не ему.

Делакруа остановился. Его взгляд скользнул по тетради, по крови, по лицу Жюли. Не задержался нигде, но она почувствовала себя осмотренной до последней пуговицы.

– Мадемуазель Лефевр, ваш отец оказал Республике немало услуг. Я позабочусь о вас.

– Вы знали его?

– Достаточно.

Этьен с неожиданной силой сжал запястье дочери.

– Улица Сен-Жак. Под прессом. Сожги, если...

Он не закончил.

В коридоре стало тихо, хотя за дверьми продолжали греметь сапоги и кричать люди. Жюли смотрела на лицо отца и ждала следующего вдоха.

Его не было.

Делакруа снял перчатки.

– Мне жаль.

– Не произносите это так, будто подписываете расписку.

Он впервые улыбнулся. Не насмешливо. Почти с интересом.

– Вы действительно дочь Этьена.

Офицер поднялся.

– Я выведу её.

– Вы должны быть с генералом.

– Генерал обойдётся.

– А Первый консул?

– Его ещё нет.

Делакруа посмотрел на него внимательнее.

– Через несколько часов будет.

Жюли сунула тетрадь под плащ.

– Я никуда не пойду с вами обоими.

– В таком случае вас найдёт полиция, – сказал Делакруа. – Она менее терпелива.

– Вы угрожаете?

– Предупреждаю. Это разные вещи.

В конце коридора показались гренадеры.

Офицер встал между ними и Жюли.

– Через кухню есть выход во двор.

– Откуда вы знаете?

– Я здесь уже третий раз за ночь.

Он протянул руку.

– Жан-Батист де Вильнев.

Жюли посмотрела на перстень с ирисом.

– Я запомнила.

Она не приняла руку, но пошла рядом.

Они спустились по узкой служебной лестнице. На площадке лежал лакей, оглушённый прикладом. Из кухни тянуло подгоревшим соусом, луком и дымом. Повара прятались у очага, одна из служанок молилась, прижимая к груди связку ключей.

Жан-Батист распахнул заднюю дверь. Во дворе метались лошади, курьеры кричали друг на друга, кареты застряли у ворот. Дождь бил в лицо.

– Куда вы меня ведёте?

– В Париж.

– Мой отец остаётся там.

– Если вернёмся за телом, останемся рядом с ним.

Жюли остановилась.

Он схватил её за плечи, но сразу разжал пальцы, словно вспомнив, что она не солдат.

– Послушайте. Через десять минут дворец будет закрыт. Делакруа уже знает, что тетрадь у вас. Полиция узнает следом. Вы ничего не сделаете для отца, если позволите им взять вас.

– Вы слишком легко говорите о мёртвых.

– Потому что видел их слишком много.

К ним подбежал молодой егерь с двумя осёдланными лошадьми.

– Ротмистр, генерал спрашивает...

– Скажи, что меня задержали.

– Чем?

Жан-Батист взглянул на Жюли.

– Семейным делом.

Он помог ей сесть на гнедую кобылу. Жюли ездила с детства, но мокрая юбка цеплялась за луку седла, тетрадь мешала дышать, а руки дрожали.

Они вырвались из двора через боковые ворота. Дорога к Парижу была забита экипажами. По обочинам стояли крестьяне, привлечённые шумом, солдаты ругались, из почтовой кареты выглядывал испуганный чиновник.

У Севрского моста Жюли обернулась.

На другом берегу, под фонарём, стоял Делакруа. Дождь стекал по полям его шляпы. Он не пытался преследовать.

Только поднял руку.

Между пальцами блеснул серебряный ирис.

Не перстень Жан-Батиста. Другая печатка.

Жюли поняла, что отец умер не случайно, а ночь в Сен-Клу была лишь первой страницей истории, которую кто-то начал писать задолго до её рождения.

* * *