Глава 1

— Простите, это ваши работы?

Я оборачиваюсь не сразу — даю себе лишнюю секунду, будто надеюсь, что вопрос адресован не мне. Но нет. Передо мной стоит он.

Парень лет двадцати пяти, с безупречной, почти вызывающе идеальной улыбкой. Отбеленные зубы, светлые пряди, аккуратно высветленные на кончиках. Надо отдать должное стилисту — работа тонкая, дорогая. Такой холодный оттенок блонда получается только у тех, кто действительно знает, что делает. Без желтизны, без грубости — чистый, почти стерильный цвет.

— Нравится стрижка? — он улыбается шире, проводя рукой по волосам, чуть взъерошивая их.

Я равнодушно пожимаю плечами, позволяя губам изобразить вежливую, но пустую улыбку, и возвращаюсь к картине. Моей картине.

Он не уходит.

Конечно же.

— Так они ваши?

— Мои, — повторяю я, уже не оборачиваясь.

— Талантливо.

Я едва заметно усмехаюсь. Внутри — почти раздражение. Он не понимает. Ни линии, ни боли, ни того, сколько в этих холстах крови — моей крови, если уж быть честной.

Я ненавижу, когда меня хвалят. Особенно за это.

Эти картины — не искусство. Это вскрытие. Моё.

И теперь толпа людей ходит между стендами, разглядывая мои внутренности так же спокойно, как бокал шампанского в руке.

— Вы Вероника Андреева.

Я поворачиваюсь.

Ну, по крайней мере, он умеет читать.

— Я Макс Фуг.

Конечно.

— Я знаю, кто вы, — устало отвечаю я.

Врать бессмысленно. Его лицо смотрело на меня с билбордов, экранов, обложек журналов. Его голос — из каждого динамика. Его жизнь — на каждой странице жёлтой прессы.

Слишком много Макса Фуга.

Слишком громко.

Слишком самоуверенно.

И слишком… живо.

— Я буду называть тебя Вера, — говорит он вдруг, делая шаг ближе. — Обычно ведь Ника, да? Но мне хочется… эксклюзива.

Его голос становится ниже. Мягче. Почти интимнее.

Я вздрагиваю.

— Нет, — резко. — Нет, Максим. Думаю, у вас нет такого права.

Между нами повисает пауза. Короткая, но плотная.

Он смотрит на меня внимательнее, чем следовало бы. Будто не на лицо — глубже. Как будто пытается нащупать трещину.

И, что хуже всего… почти находит.

— Мне нравятся загадки, Вероника, — тихо произносит он.

— Я знаю. Из ваших песен.

Я ухожу, не давая ему продолжить.

Но ощущение его взгляда остаётся на коже — как тёплый след, как лёгкое касание, которого не было… но которое я всё равно чувствую.

Мне нужно найти Таню. Срочно.

Слишком много людей. Слишком много воздуха, в котором растворена чужая заинтересованность. Слишком много правды на стенах.

Я почти физически ощущаю, как кто-то рассматривает мои картины — и одновременно меня. Словно между холстами и моей кожей нет никакой разницы.

Словно я — тоже экспонат.

— Ника!

Таня стоит рядом с мужчиной лет пятидесяти. Элегантный. Дорогой костюм. Взгляд коллекционера — цепкий, оценивающий.

— Это Антон Долохов, — с гордостью произносит она. — Он хочет купить несколько твоих работ. И… — она делает паузу, сияя, — помочь с выставками в Нью-Йорке, Цюрихе и Париже.

— Нет, спасибо.

Я говорю это мягко.

Но слишком быстро.

— Тань, можно тебя на минуту?

Я уже иду к выходу, не дожидаясь ответа.

В груди — странное чувство. Как будто воздух стал гуще.

И вдруг — почти болезненное желание.

Сигарета.

Ментоловая.

Холодный дым, который заполняет лёгкие, медленно растекаясь по телу, расслабляя, притупляя.

Я почти чувствую его вкус на губах.

Но не позволяю себе.

Я обещала.

Ему.

— Ник, ты серьёзно? — Таня догоняет меня. — Я тут перед Долоховым чуть ли не танцевала, а ты…

— Прости, — перебиваю я. — Это ошибка. Вся эта выставка — ошибка.

— Ты опять…

— Да. Опять.

Она смотрит на меня дольше, чем обычно.

Мягче.

— Нельзя жить в прошлом, — тихо говорит она. — Ты не должна там оставаться одна.

Имя не произносится.

Но оно между нами.

Игорь.

— Он бы хотел, чтобы ты жила дальше, — добавляет она.

Я отвожу взгляд.

Если бы.

Если бы он просто вошёл сейчас в дверь…

Запах дождя на его пальто.

Тепло его ладоней.

Голос:

"Вера, я дома."

Я бы подошла.

Прижалась.

Слишком крепко.

Слишком долго.

— Вер, ты чего? — спросил бы он, улыбаясь, касаясь губами моей макушки.

И я бы ответила:

— Мне снился кошмар. Что тебя нет.

— И как ты без меня? — усмехнулся бы он.

— Плохо.

Очень плохо.

— Эй!

Щелчок пальцев.

Я возвращаюсь.

— Всё нормально? — спрашивает Таня.

— Да.

Лгу.

— Я поеду домой.

Мы обнимаемся.

Её духи — знакомые, дорогие, тёплые.

Стабильные.

В отличие от меня.

***

— Куда поедем? — спрашивает Петя. Водитель. Слишком мало для описания того, что он сделал для меня. Нас. Но достаточно для определения отделов души, куда я его пустила.

— Давай покатаемся.

Москва ночью всегда была нашим спасением.

Моим и его.

Огни, отражающиеся в воде.

Пустые улицы.

Руки на руле.

И его взгляд, иногда скользящий ко мне — тёплый, живой.

Я закрываю глаза.

На секунду.

И вдруг — совсем неожиданно — в памяти всплывает другое лицо.

Светлые волосы.

Белая улыбка.

И этот взгляд.

Слишком внимательный.

Слишком заинтересованный.

Слишком… личный.

Я резко открываю глаза.

— Домой? — спрашивает Петя.

— Да.

***

— Вам доставка.

Я замираю.

Огромная корзина.

Розовые пионы.

Моё дыхание сбивается.

Руки слегка дрожат, когда я разворачиваю записку.

Макс Фуг. "Самой загадочной девушке Москвы. Надеюсь, ты позволишь мне узнать тебя ближе."

Я сжимаю бумагу.

Слишком сильно.

И вдруг понимаю — впервые за долгое время кто-то смотрит на меня не как на вдову

не как на художника

не как на трагедию

а как на женщину.

И это…

опаснее всего.

Чёрт.

Глава 2

— Пионы, представляете? Розовые, мать их! — злюсь я, откидываясь на спинку стула и раздражённо помешивая ложечкой кофе.

Утренний свет мягко ложится на столики ресторана «Вендетта», отражается в бокалах с шампанским и стеклянных вазах с цветами. Всё здесь по-прежнему — как и несколько лет назад. Наш стол, наше воскресенье, наши привычные разговоры.

Только я — уже не та.

— Ну и наслаждайся, Ник, — лениво тянет Марина, отпивая шампанское. Она делает это так, будто это не утро, а глубокая ночь, и впереди ещё целая жизнь. — Я вообще не понимаю, что тебя так бесит. Макс — симпатичный мальчик, успешный, я интервью с ним видела… вроде даже не тупой.

— Розовые пионы — это их цветы с Игорем, — тихо, но жёстко говорит Таня, глядя на Марину поверх бокала. — Даже на свадьбе они были везде. Если ты, конечно, не забыла… Ах да, ты же тогда зажималась с другом жениха и пропустила половину церемонии.

Марина закатывает глаза, но уголки её губ дрожат в усмешке.

— Я просто умею получать удовольствие от жизни. В отличие от некоторых.

— Ага, — хмыкает Таня, — просто у тебя оно слишком часто сводится к чьему-то хозяйству между ног.

— Девочки, — вмешивается Саломе, вытягивая руку к фруктовой тарелке, — вот выйдете замуж — будете жалеть, что не отрывались по полной. Особенно если муж попадётся… темпераментный.

Она делает паузу, загадочно улыбаясь.

— Кавказец, например. С наклонностями.

— Я думала, ты счастлива с Давидом, — приподнимает бровь Таня.

— Я счастлива, — вздыхает Саломе, проводя пальцем по краю бокала. — Но даже если я просто посмотрю на другого мужчину… Давид каким-то шестым чувством это ловит. И проверяет, чтобы этот мужчина не оказался рядом со мной. Слишком близко.

Мы смеёмся, но я вижу в её глазах правду. Тонкую, почти невидимую грань между страстью и контролем.

— В общем, Ник, — продолжает она мягче, — мы все понимаем, что у тебя никого не было с того момента, как… ну…

Она замолкает.

И этого достаточно.

— Может, тебе стоит немного… развеяться?

Я морщусь.

— Не думаю, что мальчик, поющий про страдания и любовь, — это именно то, что мне сейчас нужно.

— Вообще-то мальчику двадцать пять, — с намёком произносит Марина, скользя по мне взглядом.

— Если бы у тебя был муж старше на двенадцать лет, ты бы понимала, почему он для меня мальчик.

— Ник, — вздыхает Таня, — я не претендую на истину, но… тебе правда нужно выйти в люди. Сходить на свидание. Просто попробовать.

— Вы серьёзно? — я смотрю на них по очереди. — Я рассказываю вам про наглого типа, который нарушает мои границы, а вы предлагаете мне с ним флиртовать?

— Может, он просто делает это не так, как все остальные, — пожимает плечами Марина. — И поэтому у него есть шанс.

Я резко встаю.

— Прекрасно. Вы все против меня.

— Мы за тебя, — мягко говорит Таня. — Просто ты… застряла.

Её слова режут сильнее, чем хотелось бы.

— Не дай бог тебе пережить смерть любимого мужчины, — бросаю я, уже жалея об этом в ту же секунду.

Слёзы предательски подступают к глазам, и я быстро отворачиваюсь, уходя к выходу.

Я почти падаю на заднее сиденье машины.

Петя молча трогается с места.

И за это молчание я благодарна ему больше, чем за любую защиту.

Город скользит за стеклом — серый, живой, равнодушный.

Когда-то я была другой.

Живой.

Громкой.

Я могла за вечер влюбить в себя полкомнаты — не специально, просто так получалось. Смех, энергия, желание жить — во мне этого было слишком много.

Я танцевала на столах.

Срывалась в поездки без планов.

Целовалась под дождём.

Жила.

Телефон вибрирует.

— Зай, прости… — начинаю я автоматически, уверенная, что это Таня.

— Ого. Уже «зай»? — раздаётся в трубке мужской голос, с лёгкой насмешкой.

Я резко выпрямляюсь.

— Какого чёрта…

Отрываю телефон от уха.

Незнакомый номер.

Но я уже знаю.

— Кофе попьём? — спокойно продолжает он.

— Кто это?

— Макс. Макс Фуг. Я вчера цветы отправил… ты получила?

— Откуда у тебя мой номер?

— Детка, в этом городе можно достать всё, если знаешь, сколько заплатить.

Меня передёргивает.

— Во-первых, я тебе не «детка».

Я сама не замечаю, как мой голос становится холоднее.

— А во-вторых?

— Не звони мне больше.

Я сбрасываю.

Сердце бьётся чуть быстрее, чем должно.

Телефон снова звонит.

— Ты вообще понимаешь… — начинаю я раздражённо.

— Ого, — смеётся Марина, — я в немилости?

Я закрываю глаза.

— Прости. Я думала, это он.

— Фуг? — в её голосе сразу появляется интерес.

У Марины дома пахнет вином, парфюмом и чем-то едва уловимо тёплым.

Она открывает дверь в шелковом халате, который едва держится на плечах. Ткань скользит по её коже, подчёркивая каждое движение, каждую линию тела.

— Проходи, — она отступает, пропуская меня внутрь. — Шабли будешь?

— Буду.

Я разуваюсь, чувствуя, как напряжение постепенно сползает с плеч.

Марина двигается по кухне уверенно, красиво. Даже в простых движениях — налить вино, поправить волосы — есть что-то почти провокационное.

Она всегда так жила — на грани между контролем и соблазном.

— Так тебе Макс звонил? — спрашивает она, протягивая мне бокал.

Я киваю.

Телефон снова вибрирует.

Сообщение:

"Ты когда-нибудь была в студии звукозаписи?"

— Он, — говорю я.

Марина усмехается.

— И тебя это совсем не заводит?

— Нет.

Я делаю глоток вина.

Слишком большой.

— Совсем?

Она подходит ближе, опираясь бедром о стойку. Между нами почти нет расстояния.

— Молодой, наглый, известный… явно знает, чего хочет.

Я отвожу взгляд.

И в этот момент ловлю себя на странной мысли:

его голос.

Тот, как он сказал «детка».

Как будто это было не оскорблением, а…

нет.

Глупости.

— Марин, он так ведёт себя со всеми.

— Возможно, — пожимает она плечами. — Но ты не все.

Пауза.

Тягучая.

— Ник, — мягче говорит она, — тебе нужно вспомнить, каково это… когда на тебя смотрят не из жалости.

Я сглатываю.

— Когда тебя хотят.

Её слова оседают где-то глубже, чем хотелось бы.

Телефон снова оживает.

"Завтра в восемь заберу тебя. Хочу показать студию Red Wings."

— Сходи, — тихо говорит Марина.

Я закрываю глаза на секунду.

— Одно свидание, — наконец произношу я. — И всё.

— Конечно, — улыбается она, чокаясь со мной бокалом. — Только одно.

Но в её взгляде — совсем другое.

И, что хуже всего,

где-то глубоко внутри

я чувствую...

лёгкое, опасное

предвкушение.