L.J. Shen

THE RAKE

Copyright © 2022. THE RAKE by L.J. Shen

The moral rights of the author have been asserted

© Мчедлова В.Г., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается моему брату,

который никогда это не прочтет.

Мне больше некому посвящать

мои книги, такие вот дела.

Распутник (сущ.) – модный или стильный мужчина, склонный к разгульному или развратному образу жизни.

Примечание автора

Ради сюжета я позволила себе творческую вольность в вопросе о том, как именно британская монархия распоряжается своей собственностью и владениями.

Следует отметить, что на данный момент Уайтхолл и Бутчарт не являются представителями пэрских титулов.

Порой все самое прекрасное и стоящее в жизни заключено в терновый венец.

Шеннон Л. Олдер

Плейлист

Empara Mi – Alibi

Purity Ring – Obedear

Rolling Stones – Under My Thumb

Young Fathers – Toy

Everybody Loves an Outlaw – Red

Пролог

Дэвон

Меня сосватали незадолго до того, как зачали.

Мое будущее было расписано, скреплено печатью и согласовано прежде, чем моя мать впервые побывала на ультразвуковом исследовании.

Прежде чем у меня появились сердце, пульс, легкие и позвоночник. Мысли, желания и предпочтения. Когда я сам был лишь абстрактным понятием.

Перспективным планом.

Пунктом в списке, который нужно отметить галочкой.

Ее звали Луиза Бутчарт.

Для знакомых просто Лу.

Впрочем, я не знал о договоренности, пока мне не исполнилось четырнадцать. О ней мне рассказали прямо перед традиционной охотой в канун Рождества, которую Уайтхоллы устраивали вместе с Бутчартами.

В Луизе Бутчарт не было ничего дурного. Во всяком случае, на мой взгляд.

Она была мила, хорошо воспитана и обладала прекрасной родословной.

С ней все было совершенно нормально за исключением одного – я ее не выбирал.

Полагаю, именно так все и началось.

Именно так я стал тем, кем стал.

Гедонистом с тягой к веселью и распитию виски, фехтованию и катанию на лыжах, который ни перед кем не отчитывался и ложился в постель со всеми подряд.

Все данные и переменные были призваны создать идеальное уравнение.

Большие надежды.

Помноженные на подавляющие требования.

И поделенные на такое количество денег, которое мне никогда не потратить.

Я был благословлен надлежащим телосложением, надлежащим банковским счетом, надлежащей ухмылкой и надлежащим количеством обаяния. С одним лишь невидимым изъяном – отсутствием души.

А особенность отсутствия души заключается в том, что я об этом даже не знал.

Потребовалось, чтобы кто-то особенный показал, чего мне не хватало.

Кто-то вроде Эммабелль Пенроуз.

Она рассекла меня надвое, и хлынула смола.

Липкая, темная, нескончаемая.

Вот в чем секрет истинного королевского распутника.

Моя кровь никогда не была голубой.

Она, как и мое сердце, была чернее черного.

Четырнадцать лет

Мы выехали на закате.

Впереди бежали гончие. Мой отец и его приятель Байрон Бутчарт-старший следовали за ними по пятам. Их лошади скакали безупречным галопом. Мы с Байроном-младшим и Бенедиктом плелись позади.

Молодым парням дали кобыл. А они более непокорные, и их сложнее объезжать. Укрощение молодых бойких самок – упражнение, которому мужчины моего класса обучались с юных лет. Ведь мы рождены для жизни, неотъемлемой частью которой были вышколенная жена, пухлые детишки, игра в крокет и соблазнительные любовницы.

Подбородок опущен, ноги в стременах, спина прямая. Я был воплощением королевского наездника. Впрочем, это никак не помогало мне избежать попадания в карцер, в котором я сидел, свернувшись, как улитка.

Отец любил бросать меня туда, чтобы понаблюдать за моими мучениями, как бы сильно, усердно, отчаянно я ни старался ему угодить.

Карцером, также известным как изолятор, служил кухонный подъемник^[1] семнадцатого века. Он имел форму гроба и дарил примерно такие же ощущения. А поскольку я, как известно, страдал от клаустрофобии, именно к такому методу наказания отец прибегал каждый раз, когда я плохо себя вел.

Однако, что самое печальное, я безобразничал нечасто, можно сказать, никогда. Я ужасно хотел, чтобы меня приняли. Был отличником и талантливым фехтовальщиком. Даже попал на молодежный чемпионат Англии по фехтованию на саблях, но все равно оказался брошен в подъемник, когда проиграл Джорджу Стэнфилду.

Возможно, отец всегда знал, что я пытался скрыть от посторонних глаз.

Внешне я был безупречен.

Но внутри – прогнившим до мозга костей.

В свои четырнадцать я уже переспал с двумя дочерьми слуг, сумел загнать любимую лошадь отца до преждевременной кончины и баловался наркотиками.

Сейчас же мы направлялись на охоту на лис.

Я порядком ненавидел охоту на лис. И под «порядком» я имею в виду «чертовски сильно». Я ненавидел ее как спорт, как само понятие, как увлечение. Мне не доставляло никакого удовольствия убивать беспомощных животных.

Отец говорил, что кровавый спорт – великая английская традиция, как сырная гонка^[2] и танец Моррис^[3]. Лично я считал, что некоторые традиции устаревают не так, как другие. Взять, к примеру, сжигание еретиков на костре и охоту на лис.

Стоит отметить, что она была – или, вернее сказать, до сих пор остается – в Соединенном Королевстве незаконной. Но, как я усвоил, у власть имущих сложные и нередко напряженные отношения с законом. Они устанавливают его и насаждают другим, но при этом сами почти полностью игнорируют. Моему отцу и Байрону-старшему охота на лис потому и нравилась так сильно, что была запрещена для низших классов. Это придавало занятию дополнительный лоск. Служило вечным напоминанием о том, что они рождены другими. Лучшими.

Мы держали путь в лес, минуя мощеную дорожку, которая вела к величественным кованым воротам замка Уайтхолл-корт, поместья моей семьи в графстве Кент. Живот свело при мысли о том, что я буду делать. Убивать невинных животных, чтобы умилостивить отца.

Позади раздался тихий стук туфелек по булыжнику.

– Дэвви, подожди!

Голос звучал сбивчиво, отчаянно.

Я отклонился на Герцогине, вытянул ноги вперед и потянул за поводья. Кобыла попятилась назад. Рядом со мной показалась Луиза, сжимавшая в руках что-то завернутое наспех. На ней была розовая пижама, а на зубах – жуткие разноцветные брекеты.

– Я тебе кое-фто принесла. – Она смахнула прилипшие ко лбу пряди каштановых волос.

Лу была на два года младше меня. А я – на той злосчастной стадии подросткового возраста, когда все, включая острые предметы и некоторые фрукты, казалось мне сексуально привлекательным. Но Лу была еще ребенком. Нескладным и маленьким. Ее большие любопытные глаза жадно впитывали окружающий мир. С заурядными чертами лица и мальчишеской фигурой, она была отнюдь не красавицей. А из-за брекетов у нее появились дефекты речи, которых она стеснялась.

– Лу, – протянул я, выгнув бровь. – Твою маму удар хватит, если она узнает, что ты улизнула тайком.

– Мне все равно. – Она встала на цыпочки и протянула мне что-то, завернутое в один из ее практичных свитеров. Я бросил ей джемпер, с восторгом обнаружив под ним отцовскую фляжку с гравировкой, до краев наполненную бурбоном.

– Я знаю, фто ты не любишь охоту на лис, поэтому принесла тебе кое-фто, фтобы… как там папа говорит? Шнять напряжение.

Остальные поехали дальше в густой мшистый лес, окружавший замок Уайтхолл-корт, либо не заметив моего отсутствия, либо оставшись к нему равнодушными.

– Вот ты чокнутая. – Я сделал глоток из фляжки и почувствовал, как напиток обжигает горло. – И как ты только это раздобыла?

Лу просияла от гордости и прикрыла рот ладонью, чтобы спрятать железные скобки.

– Я прокралась в кабинет твоего папы. Меня никто не замечает, так что мне многое сходит с рук!

Отчаяние в ее голосе отозвалось во мне жалостью. Лу мечтала отправиться в Австралию и стать спасателем дикой природы в окружении кенгуру и коал. Ради ее же блага я надеялся, что так и будет. Дикие животные, какими бы агрессивными они ни были, все равно лучше людей.

– Я тебя замечаю.

– Правда? – Ее глаза округлились, засияли ярче.

– Зуб даю. – Я почесал Герцогиню за ухом. Со временем я осознал, что женщинам до смешного легко угодить. – Тебе от меня никогда не избавиться.

– Я не хочу от тебя избавляться! – Пылко воскликнула она. – Я сделаю для тебя все, фто угодно.

– Ах, все, значит? – посмеялся я. Мы с Лу были как брат с сестрой. Она всячески пыталась добиться моего расположения, а я, в свою очередь, убеждал ее, что она милая и заботливая.

Лу нетерпеливо закивала.

– Я всегда тебя поддержу.

– Тогда ладно. – Я был готов продолжить путь.

– Как думаешь, ты когда-нибудь расскажешь родителям, фто ты вегетарианец? – Выпалила она.

А она-то как об этом узнала?

– Я заметила, фто ты не притрагиваешься к мясу и рыбе за столом.

Луиза сунула носок туфли с ремешком в гальку и смущенно потупила взгляд.

– Нет, – холодно ответил я, помотав головой. – Кое о чем моим родителям знать не нужно.

А потом, поскольку говорить нам было больше не о чем, а может, и из страха, как бы отец не увидел, что я отстал, и не бросил меня за это в кухонный лифт, я произнес:

– Спасибо за выпивку.

Я поднял флягу в знак признательности, сжал бока Герцогини ногами в сапогах для верховой езды и присоединился к остальным.

– О, гляди-ка, да это же Пош Спайс. – Бенедикт, средний брат Лу, пальцем ослабил ремешок шлема. – Ты чего задержался?

– Лу дала мне талисман на удачу, Бэйби Спайс. – Я наклонил фляжку в ее сторону.

В отличие от Луизы, дотошной, но в целом приятной, ее братья, за неимением лучшего слова, были полнейшими придурками. Здоровенными хулиганами, которые любили щипать горничных за задницу и устраивать беспорядок, лишь бы посмотреть, как другие за ними убирают.

– Ни черта себе! – фыркнул Байрон. – Вот она жалкая.

– Ты хотел сказать, внимательная. Для общения с моим отцом необходим определенный уровень опьянения, – язвительно протянул я.

– Дело не в этом. Она одержима тобой, бестолковая ты задница, – добавил Бенедикт.

– Не говори ерунды, – прорычал я.

– Раскрой глаза, – рявкнул на меня Байрон.

– Да ну. Она успокоится. Все они успокаиваются. – Я сделал еще глоток, радуясь, что мой отец и Байрон-старший так увлеченно обсуждали вопросы, связанные с парламентом, что даже не считали нужным обернуться и присмотреть за нами.

– Надеюсь, что нет, – процедил Бенедикт. – Раз уж на роду написано, что такой недоумок, как ты, должен на ней жениться, то пусть ей это хоть будет в радость.

– Ты сказал «жениться»? – Я опустил фляжку. Он мог с тем же успехом сказать «убиться». – Не в обиду твоей сестре, но если она ждет предложения, то пусть устраивается поудобнее, потому что она его не дождется.

Байрон с Бенедиктом переглянулись, заговорщически улыбаясь. Они были такими же светлокожими, как Луиза. Бледными, как свежевыпавший снег. Вот только выглядели так, будто я нарисовал их левой рукой.

– Только не говори, что не знаешь. – Байрон склонил голову набок, расплываясь в жестокой улыбке. Он никогда мне не нравился. И особенно в этот момент.

– Чего не знаю? – процедил я, испытывая отвращение оттого, что мне приходится подыгрывать, чтобы выяснить, о чем они говорили.

– Вы с Лу поженитесь. Все уже решено. Даже кольцо подготовлено.

Я звонко рассмеялся и пнул Герцогиню в правый бок, чтобы она налетела на кобылу Бенедикта и вывела ее из равновесия. Вот же чушь. Не прекращая смеяться, я заметил, что их улыбки исчезли. Братья больше не смотрели на меня с озорством.

– Да ты надо мной подшучиваешь. – Моя улыбка сникла. Казалось, будто в горле полно песка.

– Нет, – отрезал Байрон.

– Спроси своего отца, – подначивал Бенедикт. – Наши семьи уже много лет назад приняли такое решение. Ты – старший сын маркиза Фицгровии. Луиза – дочь герцога Солсбери. Леди. Однажды ты и сам станешь маркизом, и наши родители хотят сохранить в роду королевскую кровь. Сберечь владения. Женитьба на простолюдинке ослабит родословную.

Уайтхоллы оставались одной из последних семей в пэрстве, до которой окружающим было еще хоть какое-то дело. Моя прапрапрабабушка, Вильгельмина Уайтхолл, была дочерью короля.

– Я ни на ком не хочу жениться, – процедил я сквозь зубы. Герцогиня начала набирать скорость, ступая в лес.

– Да ясное дело. – Бенедикт скорчил неприглядную гримасу. – Тебе четырнадцать. Ты хочешь только играть в видеоигры и дрочить на плакаты Кристи Бринкли. И все же ты женишься на нашей сестре. У наших отцов слишком много общих дел, чтобы упускать такую возможность.

– И не забывай про поместья, которые они оба получат в наследство, – подхватил Байрон, жестко пришпорив свою кобылу. – Скажу лишь: удачи с зачатием детей. Она похожа на «Чужого» Ридли Скотта.

– Детей?.. – От рвотного позыва меня удерживало только нежелание спускать впустую превосходный бурбон, что плескался в желудке.

– Лу говорит, что хочет пятерых, когда вырастет, – гоготал довольный собой Байрон. – Сдается мне, она не даст тебе покоя в постели, приятель.

– А еще доведет до изнеможения, – Бенедикт злобно ухмыльнулся.

– Только через мой труп.

В горле встал ком, ладони вспотели. Я чувствовал себя объектом ужасного розыгрыша. Но, разумеется, не мог поговорить об этом с отцом. Не мог ему перечить. В особенности притом, что от попадания в кухонный подъемник меня всегда отделяло одно неверное слово.

Я мог лишь стрелять в беззащитных животных и быть именно тем, кем он хотел меня видеть.

Его маленькой, отлаженной машиной, готовой убивать, трахать или жениться по его приказу.

Позже тем вечером мы с Байроном и Бенедиктом сидели в амбаре перед одной из мертвых лис. Вокруг витал запах смерти. Мой отец и Байрон-старший отнесли всех своих драгоценных мертвых лис таксидермисту, оставив одну в нашем распоряжении.

– Сожгите ее, играйте с ней, оставьте крысам на съедение, мне все равно, – выплюнул отец, а потом повернулся к трупу спиной.

Это была самка. Маленькая, истощенная и с тусклой шерстью.

У нее родились детеныши. Я понял это по соскам, выступающим из-под шерсти на ее животе. Я подумал о них. О том, что они совсем одни, голодные блуждают в темном необъятном лесу. Думал о том, как застрелил ее, когда мне приказал отец. Как всадил пулю ей прямо между глаз. О том, как она смотрела на меня с изумлением и ужасом.

А еще я думал о том, как отвел взгляд, потому что на самом деле хотел застрелить отца.

Мы с Бенедиктом и Байроном передавали друг другу бутылку шампанского, обсуждая события вечера, а лиса-Франкенштейн осуждающе глазела на меня с другого конца амбара. Бенедикт даже стрельнул у одного из слуг сигареты. Мы от души их раскурили.

– Брось, приятель, женитьба на нашей сестре – это не конец света. – Байрон разразился злодейским смехом, встав над лисой и наступив ей на спину сапогом.

– Она ребенок, – выплюнул я.

Развалившись на деревянном стуле, я чувствовал себя столетним стариком.

– Она не будет им вечно. – Бенедикт ткнул лису в брюхо носком сапога.

– Для меня – будет.

– С ней ты станешь еще богаче, – добавил Байрон.

– Никакие деньги не купят мне свободу.

– Мы все родились несвободными! – прогремел Бенедикт, топнув ногой. – Зачем еще жить, если не для того, чтобы обрести больше власти?

– Я не знаю, в чем смысл жизни, но точно не стану слушать советы пухлого богатея, которому приходится платить горничным, чтобы они дали их облапать, – прорычал я, оскалившись. – Я сам выберу себе невесту, и это будет не твоя сестра.

Откровенно говоря, я вообще не хотел жениться. Во-первых, я был уверен, что стану ужасным мужем. Ленивым, неверным и, вероятно, бестолковым. Но я хотел иметь свободу выбора. А вдруг я повстречаюсь с Кристи Бринкли? Я бы сто раз на ней женился, если это поможет залезть к ней в трусики.

Байрон с Бенедиктом озадаченно переглянулись. Я знал, что они не были преданы своей младшей сестре. Она ведь девчонка. А девчонки в высшей знати не настолько исключительны, не настолько важны, как мальчики. Они не могли передавать фамилию рода, а потому к ним относились всего лишь как к украшению, которое нужно не забывать запечатлеть на рождественских фотографиях.

То же касалось моей сестры Сесилии. Отец почти не обращал на нее внимания. Я всегда окружал сестру заботой, когда он отправлял ее в комнату или прятал за то, что она слишком пухлая или слишком «заурядная», чтобы демонстрировать ее в высшем обществе. Я тайком проносил ей печенье, рассказывал сказки на ночь и водил в лес, где мы с ней играли.

– Хватит корчить из себя не пойми кого, Уайтхолл. Брось делать вид, будто ты не чета нашей сестре. Это неправда, – простонал Байрон.

– Может быть, но спать с ней я не стану.

– Почему? – требовательно спросил Байрон. – Что с ней не так?

– Ничего. Все. – Я разворошил сено носком сапога. Уже был порядком пьян.

– Ты предпочел бы поцеловать эту лису в пасть или Лу? – не отставал Бенедикт, блуждая взглядом по амбару за моим плечом.

Я покосился на него.

– Я бы предпочел ни то, ни другое, первоклассный ты вонючка.

– Ты должен выбрать.

– Неужели? – Я икнул, подобрал валяющуюся подкову и бросил в него. Промахнулся чуть ли не на милю. – Это еще почему, черт побери?

– Потому что, – медленно произнес Байрон, – если ты поцелуешь лису, то я скажу отцу, что ты гей. Так мы все уладим. И ты выпутаешься из этой ситуации.

– Гей, – тупо повторил я. – Может, я и гей.

Вообще-то, нет. Слишком уж я любил женщин. Всех форм, цветов кожи и с любыми прическами.

Байрон рассмеялся:

– Ты довольно-таки симпатичный.

– Это стереотип, – сказал я и тотчас пожалел об этом. Я был не в том состоянии, чтобы объяснять этим двум придуркам значение слова «стереотип».

– Рыдающий либерал, – посмеялся Байрон, толкнув брата локтем.

– Может, он правда гей, – размышлял вслух Бенедикт.

– Да не. – Байрон помотал головой. – Он уже оприходовал парочку знакомых мне девок.