Моим дочерям, Руслане и Каролине.

Пусть в вашей жизни будет все,

но в первую очередь тот, кто подарит

вам крылья.

© Кристина Старк, 2012

© Марат Сафин, фотография на обложке, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Часть I
Infragilis et tenera^[1]

My body is a cage that keeps me

From dancing with the one I love

But my mind holds the key^[2].

– Sara Lov, «My Body Is a Cage»

– Если бы мы с вами были птицы – как бы мы взвились, как бы полетели… Так бы и утонули в этой синеве… Но мы не птицы.

– А крылья могут у нас вырасти, – возразил я.

– Как?

– Поживите – узнаете. Есть чувства, которые поднимают нас от земли. Не беспокойтесь, у вас будут крылья.

– И. С. Тургенев, «Ася»

1
Перемещение

«Не нервничать, не испытывать боль, страх и стресс» – каждое мое утро начинается с этой мантры. Вещью номер один в моей жизни стал пузырек с успокоительным. Я уже почти привыкла к своей болезни.

Меня зовут Лика. И я до сих пор помню тот день, когда меня в первый раз «выбросило»…

Лето 2011 года выдалось на редкость жарким. Мой город превратился в филиал ада на Земле: едкий раскаленный воздух, сочащийся смолой асфальт, красные люди с обгоревшими лицами. Машины и те, казалось, ползали по улицам медленно, как отравленные мухи.

Но мне повезло сбежать из адской духовки в тропический оазис. Всего неделю назад я устроилась работать в цветочный магазин. Я никогда не интересовалась ботаникой, флористикой, искусством упаковки и продаж, так что не сразу смогла представить себя в должности продавщицы в цветочном магазине. Но Ольга, владелица магазина, была приятельницей моей мачехи. Это раз. Мне предложили неплохую зарплату и расчет каждую неделю. Это два. Ну и три: я могла находиться среди буйной зелени с утра до вечера, и пусть там снаружи хоть градусники трескаются. Куда лучше, чем жарить картошку в «Макдональдсе»!

Мне сразу пришлись по душе все эти бутоны, сочные стебли, разноцветные рулоны упаковочной бумаги, все эти счастливые покупатели, предвкушающие праздник. Вот заскочил молодой парень и потребовал три порочно-красные розы. Наверно, он влюблен по уши. Интересно, они уже целовались или еще нет?

А вот зашли две нарядные дамы почтенного возраста. «Да-да, конечно, у нас есть камелии!» – подмигнула я, как будто торгую камелиями с пеленок. Ни за что бы не призналась, что всего три дня назад не смогла бы отличить камелию от пиона. Я представила старомодную вечеринку с букетами в плетеных корзинках, музыкой семидесятых и роскошным чаепитием. Будут миндальное печенье и черничное варенье в стеклянных вазочках! Ведь дамы в шляпках не пьют водку и не танцуют босиком на столах?

– Лика, что бы я без тебя делала? – прошептала мне Ольга, провожая взглядом довольных посетительниц.

Она мне льстит. Я уверена, что мне можно найти замену в два счета. На этой земле полно таких девушек, как я: не слишком уверенных в себе, но всегда готовых прийти на помощь. Девушек со средним ростом, средним весом и весьма усредненным размером ноги. С темно-каштановыми волосами и глазами цвета мокрого асфальта. Звучит не слишком романтично, зато в точку.

– Лика, можешь уйти сегодня пораньше! – прокричала мне Ольга из подсобки.

– Это еще почему? – спросила я.

– Потому что пятница!

Стыдно признаться, но я не планировала ничего особенного даже на такое священное время, как пятничный вечер. У меня не было ухажера, и я без энтузиазма относилась к ночным клубам. Я собиралась провести остаток дня дома в компании книжки и тарелки печенья. Анна, моя мачеха, знает триста пятьдесят рецептов печенья. А я люблю его есть. Может быть, поэтому мы отличная команда.

– Ах да! Пятница! Совсем забыла. – Я театрально хлопнула себя по лбу. – Спасибо, Оль. У меня как раз грандиозные планы на сегодняшний вечер.

– Свидание? – промурлыкала Ольга. – Кто этот счастливчик?

«Гарри Поттер».

Я решила дождаться еще одного покупателя, а потом с чистой совестью сбежать домой. Звякнул колокольчик над дверью. Очередной посетитель, мальчишка лет десяти, вытащил из ведерка пышную хризантему, уверенно подошел к прилавку и сунул мне мятый полтинник.

– Девочке? – улыбнулась я.

– Нет, бабушке, – серьезно ответил он.

– Ей понравится, – заверила я его, заворачивая цветок в слой целлофана и едва сдерживаясь, чтоб не потрепать его по волосам.

– Даже не знаю. Она на кладбище вообще-то, – пожал плечами он. – Уже год как.

Я прикусила язык и протянула ему сдачу.

– Классный, – кивнул он, когда я наклонилась к нему через прилавок.

– Что, прости? – переспросила я.

– Классный кулон. – Он указал на серебристого ангела с распростертыми крыльями, болтающегося на моей цепочке. – Талисман?

– Вроде того.

– И как, защищает?

– Еще как. Однажды я воткнула его в глаз плохому парню.

Мальчишка рассмеялся, но его смех вдруг заглушила лавина пронзительного звона: где-то недалеко только что вдребезги разлетелась витрина. Сгорая от любопытства, он рванул к двери и высунул голову наружу, а когда повернулся ко мне снова, то был белым как мел и едва не охрип от испуга:

– Готовьте свой талисман! А лучше бегите!

И он исчез за дверью, унося ноги от какой-то неведомой опасности. Едва дверь захлопнулась, ужасный звон раздался вновь.

– Что там такое? – Ольга вышла из подсобки с ведерком ирисов.

Я подбежала к витрине и прижалась лбом к стеклу, пытаясь рассмотреть происходящее на улице, и в этот момент…

Два силуэта по ту сторону появились так внезапно, как умеют появляться только призраки. И убийцы. И если бы мне дали еще минуту, то я успела бы отступить, убежать, спрятаться – но этой лишней минуты мне не дали. Чья-то рука подняла биту и обрушила ее на стекло.

* * *

Ольга закричала. Этот крик потом долго преследовал меня по ночам. Все остальное – как в тумане. Как будто меня окунули в таз с водой и все звуки остались где-то далеко, над поверхностью.

Витрина просто взорвалась от мощного удара. Меня осыпало осколками. Я свалилась на пол, проехавшись ладонями и коленками по стеклянной каше. Жаркое лето не оставило мне ни единого шанса: на мне не было никакой мало-мальски серьезной одежды, которая защитила бы тело от лавины осколков, – ни куртки, ни штанов, ни кроссовок, – только легкий белый сарафан на бретельках и вьетнамки на тонкой подошве.

Я попыталась встать, опираясь на локти и вытянув перед собой две окровавленные ладони. А потом услышала голос. Всего несколько слов, но они намертво врезались в мою память.

– Крови много не бывает.

Тот, кто их произнес, был молод, лет двадцати, не больше. Я не посмела заглянуть ему в лицо. Все, что запомнила, – черная одежда и ботинки с истертыми от ударов носками. Я все еще стояла на четвереньках, от ужаса не чувствуя, как осколки обжигают колени, когда этот огромный ботинок поддел меня под ребра, как какую-нибудь собачку, и отбросил к стене. Потом я узнала, что этот пинок стоил мне двух сломанных ребер.

Двое других были похожи на цепных псов, сорвавшихся с привязи: они прошлись по полкам битой – той самой, от которой разлетелась витрина, – смели на пол охапки свежих цветов, облили все керосином из пластиковой бутылки и подожгли. На мое счастье, они очень спешили. Я боюсь думать о том, где я была бы сейчас, если бы у них было хотя бы полчаса лишнего времени.

Я сидела на полу и таращилась на свое белое платье, на котором расцветали алые, как маки, пятна. «Я ранена. Это моя кровь. Такая алая. Все розы мира должны увянуть от зависти», – почему-то подумала я. У меня не получалось встать. Боль в боку мешала дышать. Я кое-как вытащила самые крупные куски стекла из ладоней и икр и, движимая тем самым инстинктом, который заставляет жука залезать в щель, а мышь в норку, поползла к прилавку.

Ольга больше не кричала. Трещали и плавились жалюзи на окнах, полыхали рулоны оберточной бумаги, пол был покрыт зеленой кашей из раздавленных цветов. С улицы неслись визги, вой сирен, звон рассыпающихся витрин. Я сидела за прилавком, кашляя от дыма, но боялась выползти наружу. Боль, паника, разноцветные мухи перед глазами – все смешалось в один сплошной водоворот, в который меня затягивало, как слепого щенка.

Последнее, что я запомнила перед тем, как отключиться, – бледное, словно отлитое из парафина, лицо Ольги, лежащей за прилавком в полуметре от меня.

* * *

Папа сидел возле моей койки и читал вслух газеты, старательно пропуская все новости о хулиганском погроме в торговом квартале. Невообразимое происшествие для нашего тихого и спокойного Симферополя. Все подробности я узнала позже – когда сняли бинты и я смогла держать в руках газету. Родители обсуждать произошедшее в моем присутствии категорически отказывались.

После этого происшествия меня с мистическим постоянством начали преследовать обрывки одного и того же кошмара. Словно подсознание пыталось напомнить что-то, о чем я бессовестно забыла. Этот сон как будто записали на пленку и стабильно, раза два-три в неделю, крутили в моем «ночном кинозале». Начиналось все с того, что…

Я лежу в мокром красном платье под прилавком. Красный мне к лицу, бесспорно. Но это тот оттенок красного, с которым в реальной жизни лучше дела не иметь. Мне кажется, что я умираю, ибо что-то поднимает меня в воздух. По сценарию это должен быть медленный восходящий поток с потусторонним сиянием и голосами ангелов. Но нет. Меня поднимают с земли быстро, бесцеремонно, рывком. Я посылаю рукам и ногам сигналы, пытаюсь сказать: «Я живая, я еще тут», но сигналы теряются где-то на полпути, ноги и руки не работают, и все, на что способны голова и конечности, – предательски болтаться из стороны в сторону.

– Множественные ранения осколками, дышит, – говорит мой спаситель и кладет меня на носилки. Я открываю глаза и вижу Феликса.

Феликса! Во сне меня спас Феликс – мой сводный брат. Впрочем, брат – слишком большая честь для него. Сын Анны, жены моего отца – максимум, на что я согласна. Мой отец и мать Феликса познакомились несколько лет назад, поженились и стали жить вместе. Мы все поселились под одной крышей: папа, мачеха, я и Феликс. С Анной мы быстро нашли общий язык. Я таяла от ее утонченности и той непостижимой ловкости, которая позволяла ей превращать моего вечно утомленного и раздражительного отца в сияющего и довольного жизнью мужчину. А вот Феликс… Сказать, что он мне не нравился, – не сказать ничего.

Он был на пять лет старше меня и, по мнению Альки и Иды, моих близких подруг, «весьма ничего». Темноволосый, высокий, сухой, внешне очень похожий на мать и… совершенно омерзительный тип. Если бы меня попросили найти слова, наиболее ярко характеризующие его, я бы не задумываясь сказала: лжец, пройдоха, кровосос. И на подвиги вроде поиска моего бездыханного тела в эпицентре вооруженного погрома он однозначно не был способен.

Но сны нам неподвластны, поэтому…

Феликс укладывает меня на носилки и смотрит на меня хмуро, заботливо, напряженно. У него краповый берет на голове и серо-голубой камуфляж. И крылья. Невероятно, но у него за спиной – два сложенных крыла!

– Феликс, – шепчу я, – да у тебя же крылья, Феликс! Прошу тебя, дай мне их! Я их верну. Не испорчу, не порву, я обещаю!

А Феликс молчит. Глаза темнее маслин, скулы окаменели, кожа белая как бумага.

– Лика, не нужно, – просит он.

Но я сползаю с носилок и повисаю на нем, вцепившись в плечо. На плече нашивка: пикирующий орел с выпущенными когтями.

– Феликс, мне нужны эти крылья больше всего на свете, понимаешь? – Мой голос срывается до хриплого шепота. – Я же стану сильной! Сильной, быстрой и неумолимой! Как бумеранг, как сокол, как ангел возмездия…

«Девчонка бредит», – где-то вспыхивает чужой голос и тут же меркнет.

«Кровопотеря. Перелом ребра. Сюда ее! Поехали! Эй, вторую тоже прихвати, рассечение на затылке, без сознания. Давайте булками шевелите, девчонка что-то мне совсем не нравится…» – Голоса загораются и тут же угасают. Феликс молчит.

– У тебя есть минута-две, – наконец говорит он. – Потом крылья вернут тебя.

Как, уже?! Поворота головы мне достаточно, чтобы разглядеть развернутый веер перьев за правым плечом. Я приседаю и, словно подброшенная невидимой пружиной, взвиваюсь ввысь. Крылья несут меня так быстро, что воздух начинает обтягивать тело, как полиэтилен. Голова врастает в плечи, слизистая глаз мгновенно пересыхает, я зажмуриваюсь и…

Просыпаюсь. Этот сон про Феликса снился мне чаще всего. Но был и другой.

Я сижу на узкой металлической скамье. Это полицейская машина: задняя ее часть, два на два, в которой перевозят задержанных. Передо мной решетка, отгораживающая сиденье водителя. Я никогда не была пассажиром таких автомобилей, но обстановка не вызывает во мне ни удивления, ни страха. Я спокойна, я словно под завязку засыпана гравием и залита бетоном: биооболочка, а внутри – монолит. Меня не сломать.

Я не вижу своих рук, они за спиной. С браслетами на цепочке. Смотрю на свои колени, обтянутые черной синтетикой, и на свои черные ботинки с истертыми от ударов носками.

Отчего-то мне становится радостно. «Крови много не бывает», – говорю я и двигаю задницу поближе к прутьям, обрамляющим сиденье водителя. «Крови много не бывает…» – Я упираюсь лбом в металлическую перекладину и…

Открываю глаза. Так заканчивался второй эпизод. С неизменным ощущением давящей на лоб железки, от которого не удавалось избавиться еще долгое время после пробуждения.

А потом снилось еще что-то. Но я никак не могла вспомнить что.

* * *

– Как там Ольга? – спросила я у мачехи, когда та пришла проведать меня. Она только-только вошла в палату и принесла апельсины, которые один за другим выкладывала на мою тумбочку. В палате было тихо, тишину нарушали только писк аппаратуры и воркование голубей за окном.

– Держится. Но магазин закрыла.

– Жаль. Анна, а меня как нашли?

– Прикатил «Беркут», – начала она. – Кого успели, переловили, потом приехали кареты скорой… Слушай, твой отец будет зол, если узнает, что мы об этом говорили. Может, ну их, эти разговоры? Давай-ка поешь.

– Да нормально все. «Беркут», значит.

Я вспомнила вышитого орла на плече Феликса-из-сна и поежилась.

– Мне часто снится, что меня выносит из того магазина Фел… человек в форме «Беркута».

– Так и было. Может, это не сон, а воспоминание. Ты иногда приходила в сознание. Наверняка что-то слышала и видела. – Анна говорила медленно, словно слова застревали у нее в горле. – Слушай, я тут еще приготовила для тебя цыпленка! Если ты сейчас же его не съешь, мне придется везти его обратно по этой жаре, а дома выбросить, смирившись с тем, что несчастная птица умерла зря. Ну так как? Будешь есть?

– Буду! – выпалила я так комично, что мы обе рассмеялись. О чем я тут же пожалела, ощутив вспышку боли в боку.

– Ты сказала, что кое-кого поймали?

– Да, – буркнула Анна. Достала завернутый в салфетку нож и принялась пилить цыпленка.

– Он уже умер, не так ли? – пошутила я, наблюдая за ее усердием. Но ножик в руке Анны вдруг замер, она застыла на месте и выпалила:

– Не умер, он просто разбил голову! Поделом, Бог все видит.

– Что? – поперхнулась я.

Анна ошарашенно поджала губы.

– Ты имела в виду цыпленка, да? – вздохнула она.

– Да! А ты кого?!

– Слушай… Твой отец меня…

– Анна, пожалуйста…

«По-жа-луй-ста», – повторила я одними губами. И повторяла, пока Анна не сдалась.

– Один из задержанных парней. Разбил себе голову о металлическую перегородку в милицейской машине. Очень сильно.

– Как? Случайно?

– Нет. Случайно так удариться невозможно! Он бился головой об эту решетку, пока его не оттянули и что-то не вкололи. Там черепно-мозговая, а лицо… Ох, зачем я все это рассказываю, твой отец меня прихлопнет.

У меня перехватило дыхание.

«Крови много не бывает», – говорю я и двигаю задницу поближе к решетке, обрамляющей сиденье водителя. «Крови много не бывает…» – Я упираюсь лбом в металлическую перекладину…