Эхо забытого города

Пролог

Время – это река. Так говорят поэты. Они ошибаются. Время – это не река, плавно текущая из прошлого в будущее. Время – это старый, запыленный чердак, забитый вещами, которые когда-то были кому-то дороги. Оно не течет. Оно просто есть. Все и сразу. А мы, словно слепые котята, ползем по одной-единственной половице, не в силах поднять голову и увидеть, что рядом, в шаге от нас, лежат другие мгновения, другие жизни, другие мы.

Иногда, очень редко, кто-то находит дверь. Ключ. Старую видеокамеру. И тогда половицы трещат, пыль взмывает к потолку, и слепой котенок проваливается в другое время, в другую жизнь.

Меня зовут Алексей Соколов, и я нашел такую дверь. Я провалился. И эта история о том, как я пытался спасти свою мать, а нашел любовь, которую невозможно было ни сохранить, ни забыть.

Часть 1: Пыль на объективе

Глава 1

Москва давила. Она давила серым, низким небом, мокрым асфальтом, отражающим неоновые вывески, и тишиной в квартире, которая еще полгода назад была наполнена жизнью. Мамы не стало в апреле. Рак, который врачи называли редким и агрессивным, съел ее за год. И теперь я, двадцатидвухлетний студент-айтишник, остался вдвоем с отцом в трехкомнатной квартире, где каждый угол кричал о ней.

Отец, Дмитрий Соколов, известный в своих кругах инженер-физик, ушел в работу с головой. Он всегда был немного отстраненным, погруженным в свои формулы и чертежи, но мамино присутствие делало его мягче, человечнее. Теперь он превратился в тень, скользящую из кабинета на кухню и обратно. Мы почти не разговаривали. Горе замуровало нас в отдельных кельях, и мы не знали, как пробить стены.

В одну из суббот отец, не глядя на меня, бросил через плечо: – Леша, надо бы разобрать мамины вещи на антресолях. Шкаф освободить.

Это прозвучало как приговор. Разбирать ее вещи означало признать, что она не вернется. Никогда. Я молча кивнул и, взяв стремянку, полез наверх, в царство пыльных коробок и забытых воспоминаний.

Там было все: старые елочные игрушки, мои детские рисунки, подшивки журнала «Наука и жизнь», которые читал отец. И среди всего этого хлама – тяжелый, обтянутый кожзаменителем кофр. Я с трудом стащил его вниз. Внутри, на ложе из красного бархата, лежала она. Видеокамера «Panasonic M7». Огромная, плечевая, как у заправского телеоператора из девяностых. Рядом – стопка видеокассет формата VHS-C.

Я помнил эту камеру. Отец купил ее в середине девяностых, когда они с мамой были еще совсем молодыми. Она была его гордостью, стоила безумных денег. На этих кассетах было все мое детство: первые шаги, утренники в саду, поездки на дачу. Но были там и кассеты, снятые еще до моего рождения.

Я вытащил одну из них. На наклейке маминым каллиграфическим почерком было выведено: «Калинов Мост. Лето 1996».

Калинов Мост. Городок в нескольких сотнях километров от Москвы, откуда мама была родом. Она часто рассказывала о нем: о тихой речке, о старом парке с деревянными скульптурами, о своей лучшей подруге Марине.

Я спустился вниз. Отец сидел на кухне, уставившись в чашку с остывшим чаем. – Пап, смотри, что нашел. Он скользнул взглядом по камере, и в его глазах на мгновение мелькнула тень боли. – Да. «Панасоник». Твоя мать любила, когда я ее снимал. Говорила, что я делаю из нее кинозвезду.

Я подключил камеру к старому видеомагнитофону, который чудом сохранился в стенке. Вставил кассету. Экран телевизора зашипел, заплясали помехи, а потом…

Потом я увидел чудо.

На экране появилась девушка. Невероятно молодая, с копной вьющихся русых волос, в простом ситцевом платье. Она смеялась, щурясь от солнца. Моя мама. Елена. Ей было всего двадцать. Она была живая. Такая живая, что казалось, можно протянуть руку и коснуться ее.

Рядом с ней стояла другая девушка, темноволосая, с озорными искорками в глазах и чуть вздернутым носом. Она что-то увлеченно рассказывала, жестикулируя. Это, должно быть, была Марина. А за камерой слышался голос молодого отца, его смех.

Они были на берегу реки. Солнце заливало все вокруг золотым светом. Они были счастливы.

Я смотрел, не в силах оторваться. Вот они едят мороженое в парке. Вот танцуют на какой-то летней дискотеке под открытым небом под доносящийся из динамиков хит «Иванушек». Вот просто сидят на лавочке и болтают.

Я перематывал, смотрел, снова перематывал. В какой-то момент я нажал на паузу на камере, а не на пульте видеомагнитофона. Изображение замерло. Мама смотрела прямо в объектив, и ее улыбка была такой теплой, такой настоящей.

Я коснулся пальцами экрана видоискателя камеры. Внутри что-то загудело, как старый трансформатор. Комната поплыла. Голова закружилась, свет померк, и я почувствовал, как меня тянет вперед, вглубь этого маленького черно-белого экранчика.

Последнее, что я помню – это ощущение падения и запах цветущей липы.

Глава 2

Я очнулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. – Парень, ты живой? Эй!

Я открыл глаза. Надо мной склонились два лица. Одно – моей мамы, Елены. Молодой, двадцатилетней, с веснушками на носу, которых я никогда не видел на ее взрослых фотографиях. Второе – той самой темноволосой девушки с кассеты. Марины.

– Кажется, в себя приходит, – сказала Марина, и ее голос был точь-в-точь как на записи. – Ты откуда такой взялся? – спросила Лена, с беспокойством глядя на меня. – Прямо с неба свалился.

Я сел, озираясь. Я лежал на траве, на том самом берегу реки из видеозаписи. Солнце светило по-настоящему, в лицо дул теплый летний ветерок, пахло речной водой и цветами. Рядом стоял мольберт с незаконченным пейзажем. Мама в юности увлекалась живописью.

Моя одежда. Джинсы-скинни, футболка с принтом из «Rick and Morty», кроссовки. Все это выглядело здесь до смешного чужеродно. Девушки были одеты в легкие платья, на ногах – простые сандалии.

– Я… я… – язык не слушался. Что я мог им сказать? Что я их сын и друг, который родился через несколько лет? Что я прибыл из будущего на старой видеокамере?

– Он, наверное, с турбазы соседней, – предположила Марина. – Перегрелся на солнце. Как тебя зовут-то, космонавт?

«Космонавт». Почти в точку. – Алексей, – выдавил я. – Я… заблудился.

Лена недоверчиво хмыкнула. – Заблудился? В центре городского пляжа? Странный ты. И одет… модно как-то. Не по-нашему. Ты не из Москвы, случайно?

Москва. Единственная зацепка. – Да, из Москвы. Приехал к родственникам… погостить. – А мы тебя раньше не видели, – Марина прищурилась, изучая меня. В ее взгляде было любопытство, а не подозрение. – Ну, раз ты Алексей из Москвы, то будем знакомы. Я – Марина. А это моя лучшая подруга, будущий великий художник, Лена.

Лена покраснела и толкнула ее в бок. – Перестань.

Я смотрел на маму. На ее живое, смущенное лицо. Слезы подступили к горлу, и я с трудом их сглотнул. Я должен был держаться.

– Очень приятно, – сказал я, поднимаясь на ноги. Голова все еще немного кружилась. – Так где твои родственники-то живут? – не унималась Марина. – Мы тут всех знаем. Может, подсказать?

Я запаниковал. Я не знал ни одного адреса в этом городе. – Улица… Зеленая, – брякнул я первое, что пришло в голову. – Хм, Зеленая… – протянула Марина. – Есть у нас такая. На другом конце города. Ну что, Лен, проводим гостя? А то он опять где-нибудь заблудится.

Лена кивнула, и они начали собирать вещи: мольберт, краски, покрывало. Я стоял рядом, чувствуя себя полным идиотом. В кармане завибрировал телефон. Я судорожно вытащил его. Сети не было. Конечно. Какие сотовые сети в 1996 году в провинциальном городке? Но сам факт наличия у меня этого устройства мог вызвать слишком много вопросов. Я быстро сунул его обратно.

Мы пошли по тропинке вдоль реки. Город Калинов Мост был именно таким, каким я его представлял по маминым рассказам. Невысокие домики, утопающие в зелени садов, пыльные улочки, редкие «Жигули» и «Москвичи» на дорогах. Из открытых окон доносилась музыка – что-то из репертуара группы «Комбинация».

– Так ты надолго к нам? – спросила Марина, идя рядом. Она была чуть ниже меня ростом, и мне приходилось слегка наклонять голову, чтобы видеть ее лицо. – Не знаю, – честно ответил я. – Наверное, на все лето. – Отлично! – обрадовалась она. – А то у нас тут скукота. Дима вон в армию собирается, Лена целыми днями со своими красками возится. Будет с кем на дискотеку сходить.

Дима. Мой отец. Значит, он еще не ушел в армию. Я пытался вспомнить их историю. Они начали встречаться как раз перед его уходом.

Мы шли, и девушки болтали о чем-то своем, время от времени втягивая меня в разговор. Я отвечал односложно, боясь сболтнуть лишнего. Я был в прошлом. В настоящем, живом прошлом. И рядом со мной шла моя мама, молодая и здоровая. И мысль, которая до этого казалась безумной, теперь оформилась в четкий, ясный план.

Врачи говорили, что мамина болезнь была генетической, но ее развитие спровоцировал какой-то фактор в молодости. Возможно, стресс, возможно, неправильное питание, возможно, какая-то забытая травма. Если я здесь, значит, у меня есть шанс. Шанс найти эту причину. И устранить ее.

Я изменю прошлое. Я спасу свою маму.

Часть 2: Цвета лета

Глава 3

Мы дошли до центральной площади с неизменным памятником Ленину и фонтаном. Девушки остановились. – Ну, вот, – сказала Марина. – Отсюда прямо по этой улице, до самого конца. Там и будет твоя Зеленая. Не потеряешься? – Нет, спасибо, – кивнул я. – Спасибо, что проводили.

Лена улыбнулась мне той самой теплой, знакомой улыбкой. – Да не за что. Ты если что, обращайся. Мы тут каждый день гуляем. – Мы будем на речке завтра, в это же время, – добавила Марина с хитрой ухмылкой. – Если захочешь найти нас.

Они помахали мне и пошли в другую сторону. Я остался один посреди чужого и одновременно до боли знакомого мира.

Первая проблема: где жить? И на что жить? Я похлопал себя по карманам. Смартфон, кошелек. В кошельке – несколько тысяч рублей образца 2020-х годов и банковские карты. Бесполезный мусор.

Нужно было найти ночлег. Я побрел в указанном направлении, на мифическую улицу Зеленую. Городок был небольшим, и я действительно скоро увидел табличку с нужным названием. Улица состояла из частных домов с палисадниками. На одном из заборов висело объявление, написанное от руки: «Сдаю комнату».

Это был шанс. Я постучал в калитку. Мне открыла пожилая женщина в платке, с добрыми, но проницательными глазами. – Чего тебе, милок? – Здравствуйте. Я по объявлению. Комната еще сдается? – Сдается, – кивнула она. – А ты кто таков будешь? Не местный, видать. – Алексей. Из Москвы приехал, на лето. К дальним родственникам, но у них тесно, вот ищу жилье.

Легенда пока работала. Баба Нина, как она представилась, провела меня в дом. Мне досталась небольшая, но чистая комнатка в пристройке с отдельным входом. Условия были спартанские, но меня это устраивало. Оставался вопрос денег.

– Баб Нин, – я набрался смелости. – У меня с собой только новые деньги, крупные. Здесь их, наверное, не примут. Может, у вас найдется какая-нибудь работа во дворе? Дрова поколоть, огород вскопать? В счет оплаты. Она смерила меня оценивающим взглядом. – Руки-то не белые, вроде. Работать умеешь? – Умею, – соврал я. Чему-нибудь да научусь.

Так я обрел крышу над головой и легальный статус «московского студента, подрабатывающего у старушки». Вечером, сидя в своей каморке, я впервые за день смог спокойно все обдумать.

Видеокамера. Она осталась там, в будущем. Как мне вернуться? И смогу ли я? Я нажал на несуществующую кнопку паузы в воздухе. Ничего не произошло. Значит, механизм работает только при физическом контакте с камерой. Я застрял здесь до тех пор, пока не пойму, как устроен этот перенос.

Но это было не главным. Главное – мама. Я должен быть рядом с ней, наблюдать, слушать. Понять, что пошло не так. И для этого мне нужно было подружиться с ней и ее компанией.

На следующий день я снова пошел на речку. Они были там. Лена рисовала, а Марина читала какую-то книгу в яркой обложке. – О, космонавт вернулся! – поприветствовала меня Марина. – Нашел свою Зеленую? – Нашел. Даже поселился там, – улыбнулся я. – У бабы Нины. – У бабы Нины? – удивилась Лена, отрываясь от мольберта. – Она же строгая такая. – Мы с ней договорились. Я ей по хозяйству помогаю.

Я сел рядом с ними на покрывало. Так началось мое лето в 1996 году.

Глава 4

Дни летели, похожие один на другой и одновременно уникальные. Я быстро влился в их небольшую компанию. Через пару дней к нам присоединился и Дима – мой будущий отец.

Видеть его таким было невероятно странно. Не солидным инженером с сединой на висках, а долговязым, немного неуклюжим парнем в вытянутой футболке. Он был по уши влюблен в Лену, но ужасно стеснялся этого. Все его попытки поухаживать выглядели нелепо и трогательно: то принесет ей букет полевых ромашек, которые тут же рассыплются, то попытается сделать комплимент ее рисунку, но вместо этого выдаст что-то про «интересные цветовые решения».

Лена в ответ лишь посмеивалась, но я видел, что его внимание ей приятно. А вот Марина… Марина смотрела на меня.

Я чувствовал ее взгляд, когда думал, что она не видит. Она наблюдала за мной с нескрываемым интересом. Ей нравилась моя непохожесть на местных парней. Я говорил немного иначе, двигался иначе, мои шутки были ей не всегда понятны, но неизменно вызывали смех.

Однажды вечером мы вчетвером сидели у костра на берегу реки. Дима пытался играть на гитаре что-то из Цоя, получалось не очень. Лена смотрела на огонь, о чем-то задумавшись. – Леш, а расскажи про Москву, – попросила Марина, подсаживаясь ко мне ближе. От нее пахло дымом и чем-то сладким, цветочным. – Какая она? – Большая, – усмехнулся я. – Шумная. Много людей, машин. Все куда-то спешат. – А ты? Ты тоже спешишь? – Я стараюсь не спешить, – ответил я, глядя в ее глаза, в которых отражались языки пламени. – Хочется успеть заметить что-то важное.

Она понимающе кивнула. – Я тоже так думаю. Все говорят: надо уезжать из нашего болота, в Москву, в Питер. А мне здесь нравится. Здесь речка, лес. Здесь… спокойно. – Иногда спокойствие – это самое главное.

Мы помолчали. Дима затянул новую песню, на этот раз что-то лирическое. Лена прислонилась головой к его плечу. Я почувствовал укол странной ревности. Не как сын, а как… наблюдатель, который видит зарождение чего-то важного и прекрасного.

– Они будут хорошей парой, – тихо сказала Марина, словно прочитав мои мысли. – Да, – согласился я. – А ты? – она посмотрела на меня в упор. – У тебя есть девушка в Москве?

Вопрос застал меня врасплох. В моей жизни, в будущем, были какие-то увлечения, но ничего серьезного. Вся моя энергия уходила на учебу и помощь маме, когда она заболела. – Нет, – я покачал головой. – Нету.

Она улыбнулась, и мне показалось, что в этой улыбке было облегчение.

В тот вечер, возвращаясь домой, я впервые поймал себя на мысли, что думаю о Марине не как о «маминой подруге». Я думал о ней как о девушке. О красивой, умной, интересной девушке, которая сидела рядом со мной у костра, и от близости которой у меня перехватывало дыхание.

Я гнал эти мысли. У меня была миссия. Я здесь, чтобы спасти маму. Романтика – это последнее, о чем я должен думать. Особенно романтика с кем-то из прошлого, что могло породить непредсказуемые временные парадоксы.

Но сердце не хотело слушать доводы разума.

Глава 5

Мои наблюдения за мамой не давали никаких результатов. Она была абсолютно здоровой двадцатилетней девушкой. Веселая, активная, правильно питалась (насколько это было возможно в девяностые), не имела вредных привычек. Я расспрашивал ее о детских болезнях, о травмах – ничего серьезного. Я был в тупике.

Единственное, что ее беспокоило – это предстоящий уход Димы в армию. Они все больше времени проводили вместе, и было очевидно, что это уже не просто дружба.

Однажды я застал ее в парке одну. Она сидела на скамейке и выглядела расстроенной. – Привет, – я подсел рядом. – Что-то случилось? Она вздохнула. – Диму через две недели забирают. А он… он до сих пор ничего не сказал. – А что он должен сказать? – осторожно спросил я. – Ну… – она покраснела. – Ты же видишь. Мы… мне кажется, я ему нравлюсь. И он мне тоже. Но он такой нерешительный. Я боюсь, что он так и уедет, а я останусь в неведении. Два года ждать – это так долго.

Я смотрел на нее и видел не свою будущую мать, а просто влюбленную, растерянную девчонку. – Может, ему просто нужен толчок? – предложил я. – Какой толчок? Не мне же первой ему в любви признаваться!

В тот вечер я подкараулил Диму у его дома. – Дим, привет. Поговорить надо. Он напрягся. Мое «московское» происхождение и легкая дружба с девушками, видимо, вызывали в нем некоторую ревность. – О чем? – О Лене, – сказал я прямо. – Ты ей нравишься. Очень. Но ты тормозишь, и она из-за этого переживает. Скоро армия. Ты собираешься ей что-то сказать или так и уедешь молча?

Он смотрел на меня, хлопая глазами. – Откуда ты… – Это неважно. Важно то, что ты упускаешь свой шанс. Она будет тебя ждать, я уверен. Но она должна знать, что ждет не зря.

Он ничего не ответил, просто развернулся и ушел. Я уж было подумал, что только все испортил.

Но на следующий день Лена и Дима пришли на речку, держась за руки. Они светились от счастья. Лена подбежала ко мне, когда Дима отошел за водой. – Спасибо, – прошептала она. – Это ты с ним поговорил, да? Я лишь улыбнулся. – Я просто сказал ему то, что он и так знал, но боялся признать.

Марина, наблюдавшая за этой сценой, подошла ко мне. – Ты у нас прям амур-сводник, – усмехнулась она. – А себе невесту еще не присмотрел?

Она стояла совсем близко. Ее темные волосы растрепал ветер, а в глазах плясали смешинки. И я понял, что проигрываю свою битву с собственным сердцем. – Присмотрел, – вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать. Ее улыбка стала шире. – Да? И кто же эта счастливица?

Я не мог сказать ей правду. Не мог сказать, что это она. – Это секрет, – я отвел взгляд.

Но она все поняла. Я видел это по тому, как дрогнули ее ресницы и как легкий румянец тронул ее щеки.

Глава 6

Романтическая линия моей жизни развивалась стремительно, вопреки всем моим планам. Мы с Мариной стали проводить все больше времени вдвоем. Иногда мы просто уходили от Лены и Димы, которым хотелось побыть наедине, и бродили по улочкам Калинова Моста.

Она показывала мне свои любимые места: старую заброшенную водонапорную башню, с которой открывался вид на весь город; тихую заводь на реке, где цвели кувшинки; маленький книжный магазин, где пахло старой бумагой и пылью.

Она много рассказывала о себе. О мечте стать журналистом и уехать в Питер. О родителях-инженерах, которые хотели, чтобы она пошла по их стопам. О том, как она боится не оправдать их надежд.

А я слушал и понимал, что влюбляюсь все сильнее. В ее смех, в ее серьезность, в то, как она морщит нос, когда задумывается.

Однажды мы сидели на той самой водонапорной башне и смотрели на закат. – Леш, ты такой… загадочный, – сказала она вдруг. – Ты почти ничего о себе не рассказываешь. О своей семье, о друзьях в Москве. Такое чувство, что ты появился из ниоткуда.

Я похолодел. – Почему ты так говоришь? – Не знаю. Просто… чувство. Ты вроде бы здесь, с нами, но в то же время где-то далеко. Как будто у тебя есть какая-то тайна.

Я молчал. Что я мог ей ответить? Она вздохнула и прислонилась головой к моему плечу. – Не хочешь – не говори. Просто знай, что… что ты мне небезразличен. Совсем.