Глава 1. Алеппо

Клиент вышел из ресторана на две минуты раньше условленного, и это решило всё.

Я стояла у левого крыла машины, водитель уже завёл двигатель, и по регламенту мне полагалось быть у двери за сорок секунд до его выхода. Сорока секунд у меня не было. Он появился под козырьком, застёгивая пиджак на ходу, довольный собой после ужина, за которым, судя по лицу, договорился о чём-то выгодном. За его спиной в дверях толпились двое партнёров и метрдотель.

Улица была мокрая после дневного дождя. Милан в конце октября пахнет мокрым камнем и выхлопом, и этот запах я знала лучше, чем запах собственной квартиры. Фонари отражались в асфальте длинными размазанными полосами. Витрина обувного магазина напротив давала мне зеркало на всю ширину тротуара, и в этом зеркале я увидела мотоцикл раньше, чем услышала его.

Он шёл вдоль осевой на средней скорости. Двое. Пассажир сидел слишком прямо для того, кто просто едет, и правую руку держал под курткой на уровне пояса.

Дальше мне не нужно было думать. Тело у меня работает быстрее головы — этому учат восемь лет, и потом оно уже не спрашивает разрешения.

Я успела сделать три вещи. Толкнула клиента плечом вниз и влево, за капот, — там металл и колёсная арка, это хоть какая-то защита. Крикнула водителю уходить. И встала между мотоциклом и тем местом, где только что был мой клиент, потому что именно за это мне платили, и потому что в ту секунду там больше некому было встать.

Выстрелов я почти не услышала. Странная вещь, о которой не рассказывают на курсах: вблизи это не грохот, а сухой плоский щелчок, будто кто-то с силой захлопнул книгу. Первый попал в бронежилет под лопатку, развернул меня. Второй прошёл выше, где пластин нет.

Асфальт оказался тёплым. Я лежала щекой на мокром камне, видела перевёрнутый фонарь, витрину с туфлями, чью-то ногу в чёрном ботинке совсем близко от моего лица. Слышала, как кричит метрдотель. Думала об очень глупом: что сегодня не позвонила матери, а собиралась. Что в морозилке разморозится рыба. Что клиент, кажется, жив, и значит, работа сделана.

Потом стало холодно, и свет ушёл.

Я умерла двадцать девятого октября, в двадцать два тридцать шесть, на Корсо Венеция, при исполнении.

Первое, что я поняла, — я лежу на камне, и камень неровный.

Это была профессиональная мысль, а не философская. Асфальт ровный. Я лежала на чём-то, что ровным не было: круглые булыжники разного размера, между ними сухая пыль, в пыли что-то липкое.

Второе — запах. Не выхлоп. Пыль, нагретая глина, дым от горящих дров, ослиная моча, перезрелые фрукты и поверх всего этого — что-то пряное и сладкое, чего я не могла назвать.

Третье — звук. Никаких машин. Вообще ни одной. Голоса, много голосов, не по-итальянски, где-то далеко удары металла о металл, рёв осла, скрип дерева.

Я не открывала глаза ещё секунд десять. Правило простое: пока противник считает тебя без сознания, преимущество твоё, а информацию можно собирать и с закрытыми глазами. Дышала неглубоко, ровно.

Боли не было нигде. Совсем. Я лежала на правом боку, левая рука подо мной, ноги свободны, ничем не связана. Одежда своя — я чувствовала воротник рубашки, жёсткий край брюк, шнуровку ботинок. Кобуры на бедре не было. Логично, если меня обыскивали. Но тогда сняли бы и ботинки.

Открыла глаза.

Переулок шириной в два шага, стены глиняные, побелённые когда-то давно, теперь серо-жёлтые. Сверху — полоса неба такой густой синевы, какой над Миланом не бывает. Солнце стояло высоко и било в одну стену, вторая была в глубокой тени, и в этой тени лежала я. Над головой на высоте третьего этажа между стенами были переброшены жерди, на жердях сушилось бельё.

В двух метрах от меня лежал мужчина.

Я села, и это движение отозвалось в спине под лопаткой тупой памятью удара — там, где вошла первая пуля. Больше нигде. Ощупала себя быстро: куртка на месте, рубашка на месте, ткань целая. Ни дырок, ни крови. Броню с меня, надо полагать, сняли, потому что её не было.

Потом я посмотрела на мужчину внимательно, уже как на работу.

Лет сорок. Смуглый, борода с проседью, одежда не европейская: длинная рубаха до колен, поверх неё безрукавка тёмного сукна, широкий пояс, обмотанный несколько раз, штаны, заправленные в мягкие сапоги. Голова непокрыта, рядом валялась смятая шапка с обмоткой. Лежал на спине, левая рука откинута, правая прижата к животу.

Под ним натекло. Кровь уже не блестела, края лужи схватились коркой и потемнели до бурого, но середина ещё была влажной. От тридцати минут до полутора часов, поправка на жару и на то, что камень сухой и тянет влагу.

Я подвинулась ближе на коленях и отвела его правую руку.

Два входа. Один под рёбрами справа, второй в бок, ниже. Узкие, с ровными краями, длиной в три пальца. Не нож с широким клинком — что-то тонкое и длинное. Ударили снизу вверх, с близкой дистанции, и знали куда: второй удар пришёл в печень, и от него человек умирает быстро, молча и почти без шанса.

Он не защищался. На ладонях не было порезов, под ногтями чисто, рукава целые. Значит, либо не успел, либо не ожидал — стоял к тому, кто его убил, вплотную и спокойно.

Пояс был развязан и стянут набок. За него, судя по потёртости ткани, обычно затыкали что-то тяжёлое. Сейчас там было пусто.

Я сидела на корточках над трупом в чужом переулке и думала совершенно ясную вещь: меня сейчас найдут рядом с ним.

Приезжая в незнакомую страну, я всегда первым делом читала местный уголовный кодекс в части необходимой обороны. Полезная привычка. Только я не знала, какая это страна.

Я поднялась и проверила карманы. Свои.

Паспорт — тёмно-красный, с золотым гербом. Пропуск агентства с моей фотографией и голограммой. Ключи от квартиры в Милане, три штуки на кольце с брелоком-карабином. Пятьдесят евро одной бумажкой и мелочь. Телефон.

Телефон включился. Я смотрела на экран и понимала, что вот это — самое страшное, что я видела за сегодня. Двадцать девятое октября. Двадцать два тридцать шесть. Время остановилось в ту минуту, когда я легла на асфальт, и с тех пор не шло. Заряд семь процентов. Сети нет. Не «слабый сигнал» — нет вообще, ни одной полоски, пустой значок и перечёркнутый круг.

Я подняла его повыше, к полосе солнца. Ничего. Прошла три шага к устью переулка. Ничего.

Выключила и убрала во внутренний карман. Семь процентов — это ресурс, и тратить его на надежду я не собиралась.

От выхода из переулка до открытого пространства было метров пятнадцать. Я пошла туда, держась теневой стороны, и остановилась, не доходя двух шагов до света.

Улица. Узкая, кривая, вся в тени от натянутых поперёк полотнищ. Люди шли двумя встречными потоками, между ними проталкивались навьюченные ослы, и погонщики кричали что-то, от чего толпа расступалась. Мужчины в таких же рубахах и безрукавках, как у покойника, некоторые в халатах поярче. Головы у всех покрыты — чалма, шапка, платок, у кого-то просто намотанная тряпка. Женщин было мало, и все шли закутанными от макушки до щиколоток, парами или в сопровождении мужчины.

Вдоль стен сидели торговцы. Горки чего-то жёлтого и красного, конусы сахарных голов, связки сушёной травы, медные кувшины, рулоны тканей. Мальчишка тащил на голове поднос с лепёшками. Дальше, где улица расширялась, стояли навесы и начинался крытый ход с отверстиями в своде, и через эти отверстия внутрь падали белые столбы света, полные пыли.

Ни одного провода. Ни одной вывески с буквами, которые я могла бы прочесть. Ни стекла в окнах. Ни одного человека в брюках.

Поверх крыш, над всем этим, на высоком холме стояла крепость. Огромная, рыжая, с покатым каменным откосом у подножия, с мостом на арках, ведущим к башне ворот. Я видела её раньше — на фотографии, в новостном сюжете, кажется, о войне.

Цитадель Алеппо.

Я стояла в тени и медленно дышала.

У меня было три объяснения, и я честно перебрала все, потому что не перебрать их было бы непрофессионально.

Реконструкция, съёмки, тематический квартал — это отпало на вторую минуту наблюдения. Реконструкторы не выглядят так буднично. У массовки не бывает таких зубов, таких рук и такой одежды, застиранной, зашитой в четырёх местах, ношенной не первый год. И массовку не заставляют мочиться у стены на глазах у прохожих.

Кома, и всё это придумал мой мозг. Тут закавыка в том, что от этого объяснения ничего не меняется. Если действовать всё равно надо одинаково, то незачем и выбирать.

Оставалось третье, и оно мне не нравилось, зато объясняло разом и труп, и цитадель, и остановившееся время на экране.

Я умерла. И оказалась здесь.

Никакого света в конце коридора, никаких голосов, никакого выбора мне не предложили. Просто одно место закончилось и началось другое.

Мне понадобилось на это примерно сорок секунд. Потом я отложила вопрос в сторону: он не решался, зато решались другие.

Оперативная обстановка выглядела так. Я не знала языка. Не знала законов. У меня не было воды, денег, которые здесь что-то значат, оружия, документа, который тут признают, и крыши. На мне была одежда, из-за которой на меня оглянется каждый встречный, и я, женщина, стояла одна на улице города, где женщины по улице одни не ходят. В пятнадцати метрах за спиной лежал убитый, и связать его было не с кем, кроме меня.

Значит, порядок такой. Внешность. Вода. Место. Легенда.

Легенда — первое, на самом деле, потому что остальное без неё не строится.

Вопрос, на который мне придётся отвечать сегодня раз двадцать: кто ты и почему ты одна.

Итальянка. Тут врать бессмысленно — выговор, лицо, рост, я не сойду ни за кого другого. Значит, надо использовать. Венеция. Венецианские купцы здесь есть, я в этом почти уверена: Алеппо — перекрёсток, сюда сходятся товары из Персии и Индии, и европейцы в таком месте были всегда. Венецианка — это объясняет язык, это объясняет деньги и это объясняет свободу, потому что женщины в венецианских торговых домах вели дела, когда мужей носило по морям.

Вдова. Вдова объясняет всё остальное: почему одна, почему без мужчины, почему едет. Вдова в любой культуре имеет право на то, на что не имеет права незамужняя.

Имя. Моё настоящее — Анна, его я оставлю, отзываться на чужое я буду с задержкой в полсекунды, а полсекунды тут стоят дорого. Фамилию нужно тяжёлую. Морозини. Венецианская фамилия, старая, из тех, что на слуху даже у тех, кто в Венеции не был. Если фамилия велика — это работает в обе стороны: ко мне будут осторожнее, но и проверить захотят сильнее. Я взяла риск.