Глава 1. Приговор

Цеховая палата в столице пахла чернилами, воском и мокрой шерстью. Шерстью — потому что дождь шёл третьи сутки, а плащи вешать было негде, их складывали у входа горой, и гора преела.

Я сидела на скамье для ответчиков и считала запахи, потому что считать больше было нечего. Все цифры уже сосчитали за меня.

— Дело травницы Асты Верейн, — сказал писарь. — О праве на состав и о долговых обязательствах.

Он читал ровно, без выражения, и от этого выходило хуже, чем если бы кричали. Состав номер такой-то по цеховому реестру, поданный на закрепление в позапрошлом году. Заявитель — Гельм Ордо, торговый мастер. Свидетельства о разработке — предъявлены. Записи об испытаниях — предъявлены. Расписки о вложении средств — предъявлены.

Все бумаги были настоящие. В этом и заключалась вся штука.

Я делала состав восемь лет. Начинала с того, что жгла себе пальцы вытяжкой, потому что не знала, какая крепость держится, а какая идёт вразнос. Я перевела на пробы столько сырья, что им можно было бы засыпать эту палату по окна. Я вела записи в толстой книге с кожаным корешком, и записи эти лежали сейчас в трёх шагах от меня, на столе цехового старшины, подшитые к делу Гельма.

Потому что подписаны они были не мной.

Он приносил мне бумаги вечером, когда я сидела над горелкой и не могла оторваться. Клал на угол стола. Говорил: подпиши, это на поставку, это на аренду, это на пошлину. Я подписывала, не поднимая головы, потому что руки были заняты, а он читал за меня. Он всегда читал за меня, у него это выходило быстрее.

Восемь лет.

— Свидетельств от ответчицы о самостоятельной разработке состава не представлено, — сказал писарь.

Я подняла руку. Старшина посмотрел на меня.

— Мои записи, — сказала я. — Вот эта книга. Я вела её сама, там мой почерк.

— Книга приобщена как имущество товарищества, — ответил старшина. — Товарищество зарегистрировано на мастера Ордо. Почерк не устанавливает право, госпожа Верейн. Право устанавливает подпись.

Руки у меня были при мне, и в палате это не значило ничего. Рукам верят у постели, а не в реестре.

Гельм сидел на другой стороне палаты и смотрел на меня с сочувствием.

Это было самое трудное во всём деле. Он не злорадствовал. Он не отводил глаза. Он сидел, чуть подавшись вперёд, с лицом человека, которому по-настоящему жаль, и один раз даже покачал головой, когда писарь назвал сумму. Я знала это лицо шесть лет. С этим лицом он приносил мне горячее вино, когда я засиживалась до утра, и говорил, что я себя загоню.

— Долговые обязательства, — продолжил писарь. — Заёмные письма на восемьсот марок, выкупленные мастером Ордо у поручителей госпожи Верейн. Обеспечение — доля госпожи Верейн в товариществе. Доля признана не подлежащей выделу.

Восемьсот марок. Я знала, из чего они собрались. Поставки сырья, которые я заказывала под своё слово. Печь, которую мы ставили в прошлом году, и печь была нужна, я сама на ней настаивала. Пошлина на закрепление состава — я и её оплатила, своими деньгами, и как теперь выяснилось, оплатила Гельму его патент.

Каждая монета из этих восьмисот ушла в дело. В том и беда: если бы я их прогуляла, было бы легче объяснять.

— Ответчица признаёт долг?

Я могла бы сказать, что не признаю. Могла бы потребовать разбора, вызвать поставщиков, тянуть месяцы. У меня не было денег на месяцы. У меня не было денег на неделю: угол, в котором я ночевала, был оплачен до завтрашнего полудня.

— Признаю, — сказала я.

Старшина кивнул с явным облегчением. Признание сокращало ему день.

Дальше пошло быстро. Долг восемьсот марок, взыскание по цеховому уложению. Ремесленное право за госпожой Верейн сохраняется — это они произнесли тем тоном, каким оказывают милость, и, надо признать, оказывали. Могли отобрать. Торговое место в столице отходит в счёт долга. Отработка назначается по месту, где цех имеет надобность в травнике.

— Ольховый Брод, — прочитал писарь. — Верхнее течение, лесной округ. Лавка травника стоит без хозяина третий год. Платёж вносится к четырём срокам, по двести марок. Сроки — пятнадцатое сентября, пятнадцатое декабря, пятнадцатое июня и пятнадцатое сентября следующего года; мартовского срока в верхнем течении не берут, река стоит и торга нет. Пропуск срока — утрата ремесленного права без восстановления.

Я слушала и переводила на понятное.

Двести марок за квартал в столице — это неплохой доход хорошей лавки на людном месте. В городке на верхней реке, где всё население помещается на одной ярмарочной площади, это было не доходом, а издевательством. Такие суммы там не ходят. Там ходят медяки, и ходят они медленно.

Меня отправляли не отрабатывать. Меня отправляли не справиться.

— Пятнадцать месяцев, — сказала я вслух. — Четыре срока.

— Пятнадцать, — подтвердил старшина. — Внесёте — свободны, право при вас, можете открываться где угодно. Не внесёте — займётесь другим ремеслом.

Он собрал бумаги и посмотрел уже мимо меня, в следующее дело.

Я вышла в коридор, и там меня ждал Гельм.

Он стоял у окна, держа мой плащ. Он снял его с той преющей горы и держал на руке, аккуратно, изнанкой внутрь, чтобы не мокла подкладка. Это было очень в его духе. Он всегда замечал мелочи, которые я не замечала, и всегда делал с ними что-то приятное.

— Аста.

— Не надо, — сказала я.

— Возьми хотя бы плащ. На улице льёт.

Я взяла плащ. Он был мой, и мне было в чём ехать, и стоять в мокром я не собиралась ради красивого жеста.

— Я скажу один раз, и больше не буду, — сказал он. — Всё это можно закрыть за вечер. Ты возвращаешься, мы садимся, переписываем условия по-честному, я оформляю тебе долю заново, с бумагами, которые ты прочитаешь сама, от первой строки до последней. Хоть с законником. Долг я гашу. Никакого Ольхового Брода.

— И состав?

— Состав остаётся за товариществом, — сказал он мягко. — Аста, он и так за товариществом. Ты будешь его делать. Ты одна умеешь его делать. Разве не в этом суть?

Вот тут он был искренен. Я это слышала. Он не понимал, что отнял, потому что в его голове ничего не пропало: состав есть, я есть, лавка есть, деньги будут. Он не видел разницы между «делать своё» и «делать чужое своими руками», для него это было одно и то же слово — работа.

Я стояла в коридоре цеховой палаты и держала свой плащ, и очень хорошо понимала, что если сейчас скажу «хорошо», к вечеру у меня будет тёплая комната, ужин и печь. И через год всё то же самое. И через десять.

— Нет, — сказала я.

Он вздохнул. Не рассердился, вздохнул — с тем же сочувствием.

— Ты упрямая. Всегда была.

— Я умею считать сырьё, — сказала я. — Восемь лет считала. Оказалось, считать надо было бумаги.

Я надела плащ и вышла под дождь.

Из столицы на верхнюю реку идут баржи, но летом, по низкой воде, они идут медленно и берут дорого. Я поехала обозом, который вёз соль и железо, и три дня просидела на мешках, глядя, как поля переходят в мелколесье, а мелколесье в лес.

Всё моё поместилось в один сундук и одну корзину. В сундуке — одежда, ступка, весы, три десятка склянок, обёрнутых в тряпьё, и медный перегонный колпак, который я не отдала, потому что он был записан как мой личный инструмент, и я стояла над писарем, пока он это вписывал. В корзине — остатки сырья. Не то, что нужно. То, что осталось.

И вывеска.

Вывеску я сняла со своей лавки сама, ночью, накануне отъезда. Доска в локоть длиной, тёмное дерево, по краю резной ольховый лист — резал знакомый столяр в подарок, на первый год работы. Буквы я подновляла каждую весну.

Формально она была имуществом товарищества. Формально мне следовало оставить её на месте.

Я сняла её и положила в сундук, и никто за мной в дороге не гнался.

На четвёртый день обоз свернул к реке, и открылся Ольховый Брод.

Городок лежал на низком берегу, там, где река разливается на широком мелководье и её можно перейти вброд по летней воде. Отсюда и название. Домов сотни две, все серые от дождей, крыши тёсаные, у воды — длинные навесы для сплава и штабеля брёвен в человеческий рост. Пахло мокрым деревом и смолой. Этот запах здесь стоял везде, я потом узнала, что он не выветривается никогда, ни зимой, ни в жару.

Площадь оказалась одна, как я и думала. Цеховой дом на ней был единственным каменным строением, приземистым, с новым крыльцом.

— Приехали, — сказал возчик. — Тебе куда, хозяйка?

— К травничьей лавке.

Он посмотрел на меня по-новому, с интересом.

— К той? — переспросил он. — Так она заперта.

— Знаю.

Лавка стояла не на площади, а в переулке за ней, вторым домом от угла. Я нашла её сразу — по вывеске. Вывеска висела своя, старая, с облупленной травой на щите, и одна цепочка была оборвана, отчего доска висела косо.

Дверь была заперта, а поперёк неё, от косяка к косяку, шла узкая полоса просмолённого холста, прибитая с двух концов и залитая на середине цеховым сургучом. Печать сидела ровно и крепко, и по её виду сразу становилось понятно, что её здесь давно не трогали.

Я поставила сундук на землю и обошла дом кругом.

Ставни глухие, изнутри забраны на клин. Одно стекло в верхнем окошке треснуло, но не выпало. Крыша целая. Крыльцо просело с левого края, доска нижней ступени пружинила под ногой. С задней стороны — крохотный двор в три шага, поросший прошлогодним бурьяном по пояс, и в углу двора сарайчик с провалившимся скатом. Через дыру в скате было видно ржавое ведро.

Три года.

Я стояла и считала. Не деньги. Работу. Печь наверняка не топлена три зимы, и её сначала надо просушивать в четыре захода, иначе треснет. Полки будут в мышином помёте. Всё, что оставалось в лавке из сырья, испорчено, весь товар придётся выносить и жечь. Вода — где-то колодец, надо найти. Дрова — покупать, и покупать сейчас, потому что к осени они дорожают.

И на всё это у меня было четырнадцать марок.

Я села на сундук, сняла шапку и подставила голову ветру с реки. Он был холодный и пах смолой.

Из соседнего дома вышла женщина, посмотрела на меня, ушла обратно и, кажется, кому-то что-то сказала. Через недолгое время в конце переулка появился мальчишка, дошёл до середины, изучил меня внимательно и убежал.

Я досидела до того, что замёрзли ноги, и пошла на площадь.

В цеховом доме пахло совсем не так, как в столичной палате. Здесь пахло печкой, воском и рыбой — где-то в задних комнатах у них варилась уха, и запах перебивал всё остальное. В первой комнате за конторкой сидел старик и вписывал что-то в книгу, шевеля губами.

— Мне нужен старший цеха, — сказала я.

Старик поднял голову.

— Мастер Хольт в лесу до вечера. Сплав ставят.

— Я подожду.

— Ждите, — сказал он и вернулся к книге. Потом всё-таки посмотрел ещё раз. — Вы травница?

— Аста Верейн.

— А-а, — протянул он и почему-то тоже вписал что-то в книгу.

Я прождала до сумерек. Сидела на лавке у стены, и за это время в цеховой дом заходили пять или шесть человек, и каждый на меня смотрел, и никто не спросил, кто я. Значит, уже знали. Городок узнал про меня быстрее, чем я про городок.

Дан Хольт вошёл, когда за окном стало сине.

Он был крупный, тяжёлый, в мокрой до колен одежде, и вода стекала с него на пол. Волосы на висках седые, а лицо не старое, из тех лиц, которые рано тяжелеют. Он снял рукавицы, бросил их на конторку и только тогда посмотрел на меня.

Смотрел он долго.

— Верейн, — сказал он. Не вопросом.

Я встала.

— Аста Верейн. У меня предписание цеховой палаты, отработка по месту. Мне нужен ключ от лавки.

Он вытер лицо ладонью.

— Бумагу.

Я подала. Он взял её сухими пальцами, отошёл к лампе и прочитал целиком, сверху донизу, не пропуская, чего в столице не делал никто. Читал он медленно и один раз вернулся глазами к началу.

— Восемьсот, — сказал он. — По двести к сроку.

— Да.

— Здесь?

— Так написано.

Он положил бумагу на конторку и посмотрел на меня опять, тем же долгим взглядом, и в нём не было ни любопытства, ни сочувствия. Было что-то другое, чему я тогда не нашла названия. Позже нашла. Он смотрел, как смотрят на телегу, которую придётся разгружать самому, потому что больше некому.

— Ключ у меня, — сказал он. — Печать снимать по описи, опись составляется при старшем цеха, старший цеха занят до конца сплава.

— Сколько идёт сплав?

— Сколько надо, столько и идёт.

Он сказал это ровно, и я не поняла, много это или мало, и он объяснять не собирался.

— Мастер Хольт, — сказала я. — У меня четыре срока в году. Первый через одиннадцать недель. Каждый день, который я не работаю, я не зарабатываю.

— Знаю, как считать.

— Тогда вы понимаете, что...

— Госпожа Верейн. — Он взял с конторки рукавицы и стал их выжимать, одну за другой, глядя на свои руки. — Эту лавку опечатывал я. Своей рукой. Три года назад, тоже по бумаге из столицы, где всё было очень складно написано. До вас тут сидел человек, который приехал с такой же бумагой, полгода торговал не пойми чем, набрал у половины городка в долг и уехал по большой воде. Мне потом эти долги разбирать.

Он положил рукавицы. Вода с них капала на пол.

— Мне не нужно, чтобы вы старались, — сказал он. — Мне нужно, чтобы вы не навредили. Это разные вещи, и первая меня не касается.

Я стояла и молчала. Он ждал, что я начну доказывать. Я это видела: он приготовился слушать про то, что я не такая, что со мной поступили несправедливо, что мне очень нужно. Он приготовился и заранее не поверил.

— Опись когда? — спросила я.

Он поднял брови.

— Что?

— Опись, — повторила я. — Когда вы сможете. Мне нужен день, чтобы знать, с чего начинать.

Он помолчал. Взял бумагу, свернул и подал мне обратно.

— Послезавтра утром. — И, когда я уже дошла до двери, добавил: — Ночевать где будете?

— Не знаю ещё.

— У Марты. Постоялый двор через площадь, угловой. Скажете, что от цеха, — она за угол берёт втрое, если не сказать.

Я вышла на крыльцо. Дождя не было, небо расчистилось, и над лесом за рекой стояла холодная зелёная полоса. Пахло смолой и водой.

Я дошла до переулка, в темноте нашла свой сундук — он так и стоял у крыльца, и никто его не тронул, — и постояла ещё немного перед запечатанной дверью.

Отработаю и уеду, подумала я.

Тогда я в это верила.