«Мы все — тихие соседи потери. И в этом соседстве — наша общая, молчаливая любовь.»

Глава 1. Сон и число

Мне приснился он в ночь своей смерти. Я узнала об этом позже.

Во сне он был молодым. Не таким, каким я запомнила его в последние годы нашей разлуки, а тем, каким пришёл когда-то — аккуратный, подтянутый, светлый. Без суеты, без той тяжести, которая потом налипла на него. Он куда-то уходил. Я спросила: «Ты куда?» Он не ответил. Только взглянул — спокойно, как будто всё уже решено. И я проснулась с ощущением, что что-то случилось. Не знала что. Просто тяжесть в груди и странный осадок: он уходит, а я не могу его остановить.

Через некоторое время пришло известие. Его нет. Обстоятельства — либо насилие, либо суицид. Следствие не закончено до сих пор. Я не знаю, что именно произошло в тот день. Знаю только, что он выбрал уйти — или кто-то выбрал за него. И что его душа пришла попрощаться со мной во сне, хотя мы не жили вместе тридцать лет.

А потом я увидела дату. Подтверждение о смерти пришло 11 марта. И вдруг — как ножом: ровно 38 лет назад, 11 марта, мы расписались. Та самая дата, которую я давно перестала отмечать, выцвела в памяти, стала просто цифрой в паспорте. Она вернулась. И теперь она будет всегда напоминать: начало и конец — в один день.

Я не знала, как помочь ему при переходе. Прошло сорок дней — важный срок в православной традиции, хотя он не был церковным человеком. Я ничего не понимала в ритуалах. Но я художник. И я взяла кисть.

Глава 2. Кисть и память

Сорок дней — это срок. Говорят, душа ещё рядом, выбирает, куда дальше. Я не знаю, правда ли это. Но я знала: я должна что-то сделать. Не панихиду, не свечку — хотя и свечку можно. Я должна дать ему что-то своё. То, что умею.

Я взяла холст. Долго думала: что рисовать? Не портрет — слишком прямо. Не абстракцию — слишком далеко. И вдруг пришло: яблоки. Красные, сочные, крупные. Такие, которые хочется надкусить, чтобы сок брызнул. И рядом — чашку кофе с эклером. Самые обычные, земные радости. Может, при жизни он любил кофе с эклером? Я уже не помнила точно. Но почему-то мне показалось: да, любил. Или мог бы полюбить.

Я начала рисовать. И тут же, как только кисть коснулась холста, изнутри хлынули кадры. Не больные, не горькие — только хорошее. То, что давно забыла, затерла повседневностью. Как мы смеялись в каком-то дурацком ресторане. Как он держал меня за руку в кинотеатре. Как он что-то говорил — неважно что, важно, как: с интонацией, от которой таяло сердце. Тридцать лет я это не вспоминала. А тут — как киноплёнка, как будто он сам выбирал эти кадры и посылал мне: «Смотри, это было. Это настоящее».

Я плакала. Слёзы текли в три ручья — так я раньше не плакала никогда. Не от жалости к себе. От благодарности. Оттого, что не сказала ему спасибо тогда, при жизни. За те минуты. За то, что выбрал меня. За то, что был. И от боли, что теперь уже не скажешь. Кисть ходила по холсту, а слёзы капали на палитру. Я не вытирала их. Пусть смешиваются с краской.

Яблоки получались живыми. Не идеальными, а с бочками, с бликами. Чашка кофе — тёплой. Эклер — воздушным. И вдруг я поняла: это не просто натюрморт. Это угощение. Я ставлю его перед ним, как ставят чашку чая для дорогого гостя. «Вот, держи. Ты же любил?»

И в тот момент боль от невысказанности стала отпускать. Не ушла — она поселилась где-то внутри, ровным, тихим фоном. Но перестала душить. Потому что я нашла способ сказать: спасибо. Я нарисовала ему спасибо.

Глава 3. Опора, которую не видно

Тридцать лет мы не жили вместе. Тридцать лет — огромный срок. Можно подумать: всё, бывший муж, чужой человек. Но когда он умер, я вдруг ощутила: он был моей опорой все эти годы. Не той, на которую опираешься ежедневно, не той, что держит под руку. Другой. Тихая опора. Как глубокий фундамент, о котором не думаешь, пока он цел. А когда он рушится — земля уходит из-под ног.

Как так вышло? Мы не звонили, не виделись. У каждого была своя жизнь. Но где-то на дне сознания теплилось: он есть. Он живёт, дышит, где-то там. И это «где-то там» само по себе было важным. Как маяк, который не светит тебе в окно, но ты знаешь — он есть, и по нему можно ориентироваться, даже если не смотришь в его сторону.

Я не задумывалась о нём годами. А когда он напоминал о себе — редким звонком издалека — я отмахивалась: потом, потом. И вот «потом» не наступило. Звонок известия о смерти оказался последним. И тогда я поняла: всё это время я стояла на нём. На самом факте его существования. На том, что кто-то помнит меня молодой, глупой, влюблённой. Кто-то был свидетелем моей первой главы. И когда его не стало, этот свидетель исчез. Осталась только я — теперешняя, без зеркала прошлого.

Конец ознакомительного фрагмента.