«

Под рёбрами — Нулевая»

А не звёзды помнить — уметь не забыть,

как земля, братцы, пахнет на излёте зимы.

Как мать замирала, кружку не чай — жизнь

держала в руке, и боялась, что дрогнут «мы»,

потому что дочка улетит не туда —

не в школу, не в гости — в звёздную пустоту.

А девочка просто в багульник тот, в синь, в дымы

вгляделась — и в этом была её главная:

не гордость, не вызов — а тихое «да»

тому, что не купишь, не снимешь, не выжжешь.

Пока глина, братцы, на пальцах — ты не беда,

не расходный материал. Ты — тот, кто дышит,

пока кошка глядит из лампад — не спугнуть.

Тебя не обманут ни флот, ни два солнца,

ни голос из радио «Будьте бдительны, суть

не в спиралях, а в нашем, в «вотэтом», в оконце».

Забудешь — и станешь послушной, пустой,

как стакан после водки, как вешалка в школе.

А помнишь — и мир не проймёт, никакой

операционной. Герой — не тот в поле,

кто лозунг орёт и мечом потрясает — а тот,

кто сжимает в ладони не бластер, не знамя,

а мышонка, гусеницу — жизнь, братцы, ворох её, в животе,

на ладони — след тигра на глине, ирисы, пламя.

А чужие хирурги хотят вскрыть черепную —

багульник и лёд оттуда вынуть, чтоб сдать

в архив. «Не дай», — шепчет память. Не будь святой.

Ты не так поняла своё звёздное родство.

Ты думала — крылья. А надо — корни.

Вот почему твой полёт через трещину льда

был не бегством — паденьем в детство, в то,

что держит крепче ремней, чем любые лады.

Ты вернулась на землю, ударившись больно,

и с тех пор каждый шаг, каждый вздох, каждый сон

об ондатрах, о мышах — твой якорь, твой ноль,

от которого дом и поныне не рухнул, не пал, не сгорел.

Нулевая точка — не там, за орбитой Нептуна,

в пыли светящейся. Здесь. Меж «спать» и «вставать».

Меж мамой, что гладит, и зверем, что прикормила,

и не надо — не надо больше дерьма ради бога — стрелять.

Меж вкусом парного молока и костра,

на котором жарили «бабки», — там, братцы, ищи.

Не на карте звёзд — на кончике языка

вишнёвый вкус, в ушах — гуденье шмеля.

Память — не архив, не пыльный шкаф, не руина.

Память — броня, которую не пробить

ни «благом» из пробирки, ни объектом, ни штык-виной.

Потому что девочка, помнящая звёзды, решила

взять себе в свидетели каждый овраг, каждый шаг, каждый миг.

И теперь, когда в операционной свет,

и женщина в чёрном про «справедливость» талдычит —

она закрывает глаза. И её там нет.

Потому что она уже выбрала. И осталась.

Не с теми, кто лечит огнём и ножом.

С теми, кто помнит, как пахнет багульник дождливым

утром, когда ещё можно нагишом

пробежать по росе, и ловить — не спеша, не спеша —

этот мир. Пока кот скребётся в закрытую дверь.

Пока на тумбочке светится камень — смотри, не разбей.

Пока не сказали: «Забудь и поверь».

А ты отвечаешь: «Я помню. Память, братцы, не отменить.

Я из тех, кто не спит, когда спящим внушают,

что звёзды — холодный вакуум. Чушь, родимые, чушь.

Звёзды — это лапки мышат на ладони. И этой свободой

не торгуют. Её не отнять. Она — в натуре, в нутре, под рёбрами, там,

под ребром, где когда-то жгло два солнца. А выжгло — багульник, да так,

что и выжженная Нулевая точка — свята,

как в детстве. Входите, не бойтесь. Здесь

нет операционных. И чёрный флот

проплывёт мимо. Только ветер с сопок,

только мать на пороге, только лёд,

только вечность, которой, братцы, на всех хватает —

на кота, на Ирис, на тебя, на того, на звёзды,

которые, если честно, тоже хотят

по-земному, по-нашему — побыть не всерьёз, а до

первой трещины, как ты когда-то, Криста.

Помни это.

А остальное — вода, слова, пыль, перекати-поле.

Аллилуйя. И свеча на подоконнике.

И не надо больше никаких «как помочь?»

Просто сиди под лампой. Дыши. И помни.

Память — это Нулевая. Из неё — не упасть.

Только глубже — в багульник, в ирисы, в молоко парное,

в полёт над осокой, в алмаз в овраге, в кота.

Что смотрит жёлтыми глазами. И не отпускает.

«След на песке»

А не там, братцы, два солнца жгут под рёбрами старую рану,

не в операционной из чужого сна,

не в дыре Пантеона, откуда видна изнанка

мира — там, где кончается наша весна.

Смысл — не в тронах двенадцати, и не в камне с живой галактикой,

не в том, чтобы видеть звёздную речь на бегу.

Смысл — в промежутке меж первой трещиной во льду и последней практикой.

В тишине, где нечем, родимые, пренебречь.

Ты думал, безупречность — это стать неуязвимым?

Нет. Безупречность — позволить пустоте,

как входят в дом к любимым, шаркнув ножкой, с мороза,

скинув за порогом всё — даже «я» и «ты».

Ты искал закономерность — и выстроил семь слоёв,

шестьдесят четыре архетипа, двадцать семь правил снов.

Но каждая схема треснула в ту секунду,

как ты понял, сестрица: учебник — всего лишь след,

а учитель — то место, где ты утонуть не боялся,

где не было даже «вернуться», где не было слова «нет».

Вот что помнит Криста — не звёздный иероглиф,

не туманность вон там, в телескопе, — а запах багульника после дождя.

друг — не Подпись, а то, как мать, в темноту глядя,

кружку с парным молоком на плиту поставила не спеша.

Ты — не таблички, а электричку, где светится каждый усталый, просящий простить себя.

Побратим — не слои, не структуры, не бред,

а песок между пальцев, и то, как Учитель уходил в никуда, не сказав «прощай».

Вот настоящее знание, слышь, — камни помнят тепло человека,

который держал их просто так, без причины, не для коллекций, не для схем.

Время течёт не в коллайдере — в зажившей трещине

на чашке, из которой пил отец. Из которой пил ты и пил.

Вселенная — не в сверхновой, не в чёрной дыре, не в науке,

а в вишнёвой косточке, что упала в траву — и забылась навек.

И когда ты поймёшь, что искать — значит быть,

не впадая в отчаянье от недостижимости купола,

что самое сложное — просто жить,

не раскладывая жизнь на уровни и значимости,

тогда ты увидишь: все двери давно не заперты,

все камни давно проросли, все спящие — это мы,

и единственное, чего не хватает для выхода из лабиринта, —

это шагнуть в обычный рассвет, не надеясь уже ничего обрести.

Не в Нулевой точке Ландшафта, не в белой сфере

и не в теле света, не в тёмной ночи души.

Дом, братцы, там, где чайник кипит, и окно настежь,

и кот на коленях урчит, не спеша решать,

кто из нас Властелин Времени, а кто — просто тот, кто дышит,

кто помнит багульник, мышей, лёд, ондатр и вишни,

и кому всё равно нечего больше сказать,

кроме как: «Здравствуй, рассвет. Я устал. Давай помолчим».

Вот что на самом деле написано в этих безумных свитках.

Не рецепт спасения. Не карта чужих миров.

Просто однажды ночью, когда ты забудешь молитвы,