Глава

1. Импортный воздух

В цехе номер четырнадцать Горьковского завода точной механики пахло чужим будущим. Этот запах — озон, нагретый силикон и жидкий гелий — невозможно было спутать ни с чем. Он означал, что оборудование работает, что микронная точность соблюдена, что партия квантовых сенсоров будет сдана вовремя. Но для главного инженера Сергея Власенко этот запах был запахом зависимости.

Станок с логотипом «Siemens-Xu» — блестящий, серебристый, похожий на саркофаг — выдал очередную пластину. Сергей взял её в руки, поднёс к свету. Двадцать семь слоёв литографии, проводящие дорожки шириной в три атома. Красиво. И совершенно недостижимо для собственной промышленности.

— Сережа, ну чего ты? — старший смены Пётр Михеев хлопнул его по плечу. — Заказ выполнили, премия будет. Не кисни.

— Ты знаешь, сколько мы платим за каждый час работы этого станка? — Сергей не отрывал взгляда от пластины. — Сто двадцать тысяч долларов лицензионных отчислений. За каждый час. И если завтра «Сименс» решит, что больше не хочет с нами работать, станок превратится в груду бесполезного металла. Дистанционная блокировка — наши программисты не могут её обойти уже два года.

— Так это же стандарт, — Пётр пожал плечами. — Все так работают.

— Вот именно. Все. — Сергей положил пластину в контейнер и повернулся к коллеге. — А знаешь, почему «все»? Потому что после Тихоокеанской войны никто не решился строить своё. Дешевле покупать. Удобнее. Патенты, лицензии, сервисные контракты — конвейер, на котором корпорации зарабатывают триллионы, а мы получаем технологическую милостыню.

Он снял очки-дисплей и устало потёр глаза. Тридцать семь лет, а выглядит на все пятьдесят. Седые волосы, залысины, глубокие морщины — плата за двадцать лет работы в режиме «догоняющего развития». Сергей начинал простым технологом на Уральском оптическом заводе, когда российская микроэлектроника ещё пыталась воспроизводить советские образцы. Потом была стажировка в Шанхае, потом в Мюнхене — везде его учили пользоваться чужой технологией, но не создавать свою. Везде, кроме одного места.

Его планшет пискнул. Входящий вызов с грифом «Советник президента по науке».

— Власенко, — сказал он, поднимая трубку.

— Сергей Борисович, — голос был сухим, официальным, — через час машина будет у проходной. Вопрос государственной важности. Вам лучше быть дома — соберёте вещей на неделю.

— Куда?

— Узнаете на месте. Не обсуждать.

Связь прервалась.

Пётр присвистнул:

— Государственная важность. Вот это поворот. Может, на повышение?

— Или на понижение, — хмуро ответил Сергей. — В наше время за государственную важность чаще стреляют, чем награждают.

Он отдал пластину, сдал смену и вышел на улицу. Горький — бывший Нижний Новгород — встретил его привычным смогом. Заводская труба дымила, по обочинам шныряли роботизированные курьеры с китайскими логотипами, а над Волгой висели рекламные дроны «Alibaba Industrial». Технологии чужие, воздух свой.

«Суверенитет, — подумал Сергей, садясь в подъехавший чёрный электромобиль. — Это слово уже десять лет пишут во всех стратегиях развития. Но реальный суверенитет — это когда твой завод может работать без европейских станков, американского ПО и азиатских чипов. А у нас не может. И никто не знает, как сделать, чтобы мог».

Машина тронулась. Позади остался завод. Впереди была неизвестность.

---

2. Подземелье

Его везли три часа. Сначала по трассе в сторону Москвы, потом свернули на какой-то полузаброшенный военный полигон, потом спустились в подземный бункер. Сергей не спрашивал, куда они едут — водитель явно не был настроен на беседу.

Бункер оказался не бункером, а подземным лабораторным комплексом. Освещение — яркое, белое, без теней. Стеновые панели — матовые, с едва заметными волноводами. Воздух — слишком чистый, почти стерильный, с лёгким привкусом ионизации.

Встречать его вышли двое. Первый — высокий, седой, в белом халате поверх идеально выглаженного костюма. Сергей узнал его сразу: академик Виктор Андреевич Шульгин, легенда советской микроэлектроники, человек, который в восьмидесятых создал первый советский микропроцессор с субмикронной топологией. Ему было далеко за восемьдесят, но глаза оставались молодыми — цепкими, колючими.

Второй — женщина лет сорока, короткая стрижка, военная выправка, на плече — нашивка с двуглавым орлом и молнией.

— Главный инженер Власенко? — спросила она.

— Да.

— Полковник Соболева, Управление перспективных технологий. Проходите.

Они прошли через шлюз, сдали телефоны и планшеты, надели бахилы. Комплекс внутри напоминал музей: справа — макет первого советского транзистора, слева — вакуумная камера шестидесятых, дальше — стенд с чипами, которые Сергей видел только на архивных фотографиях.

— Мы здесь пытаемся восстановить то, что потеряли, — сказал Шульгин, заметив его взгляд. — Но это музей, Сергей Борисович. А нам нужна действующая фабрика.

Они вошли в центральный зал.

Это был огромный, метров двести в длину, ангар, заставленный оборудованием. Но не тем современным, блестящим, которое Сергей видел на своём заводе. Это было старое, громоздкое, кое-где подпёртое домкратами — и при этом работающее. В дальнем конце литографическая установка с маркировкой «Альфа-7М» — разработка восьмидесятых, модернизированная неизвестными умельцами. Рядом — ионный имплантер, собранный, судя по всему, из запчастей от ускорителя из Дубны. И повсюду — люди. Инженеры, техники, молодые и старые, в одинаковых синих комбинезонах.

— Что это? — спросил Сергей.

— Проект «Суверен», — ответил Шульгин. — Начали три года назад, после того как американцы отказались продлевать лицензию на фотошаблоны для «Микрона». Мы поняли, что зависимость стала фатальной. Если завтра наступит реальный кризис — война, пандемия, что угодно, — мы останемся без электроники. А без электроники нет ни обороны, ни энергетики, ни транспорта. Ничего.