1

В двенадцать лет со мной случились две вещи – я попала в рабство и Джексон.

С рабством было всё просто.

Двенадцатилетнему ребёнку очень трудно объяснить, что жизнь несправедлива, и умирающая от рака мама – это, вообще-то, для этого грёбаного мира в порядке вещей. Я сопротивлялась самой этой идее изо всех своих детских силёнок, не желая слушать уговоры и убеждения родителей. И в какой-то момент мне очень захотелось выплакаться и выкричаться, найти, вычислить, придумать осязаемых врагов, с которыми можно бороться, но всё же мысль забраться в лес была так себе идеей.

Хотя бы потому, что мой плач и крики были услышаны. Вопль о том, какие «все сволочи и не пошли бы они все!», был прерван.

– Куда пошли? – заинтересованно перебил мой рёв глубокий и густой, как патока, женский голос, и я обернулась, отскочив от камня, по которому колошматила кулаками. Женщина была не местной. Вот совсем не местной – длинноватое бледное лицо с крупными чертами и светлыми, будто выцветшими глазами. Ростом она была выше любой взрослой девушки или женщины, которых я знала. На женщине были самые обычные джинсы, самая обычная толстовка, через плечо перекинута самая обычная тканевая сумка с торчащей оттуда бутылкой воды. Русые волосы были завязаны в хвост, а сама она облокотилась о дерево на краю небольшой полянки, в центре которой прочно обосновался обросший мхом камень. Она определённо была чужой для нашего хоть и не совсем захолустного, но определённого небольшого провинциального городка, где даже если и не знаком с кем-то, но он всё равно вроде как свой.

Местной я бы ещё нагрубила в пылу той ярости и ненависти, которая горела в груди, не давая даже толком дышать. Но чужачке…

– Никуда, – буркнула я, отступая от камня и пряча за спину ладошку с каплей крови – один из выступов камня оказался неожиданно острым. Женщина вздохнула, порылась в кармане, демонстративно вытащила оттуда конфету и упаковку салфеток, и медленно двинулась ко мне.

– Руку покажи, горе луковое, – произнесла она, на ходу разворачивая конфету. С каждым её шагом злость во мне уходила, будто незнакомка её то ли впитывала, то ли отгоняла. Конфету она мне поднесла к губам и я послушно открыла рот. Сладость почему-то мгновенно меня утешила. Все строгие наставления взрослых о том, что лучше с чужаками не разговаривать и уж точно у них лучше ничего не брать, вылетели из головы. Женщина завораживала – странными плавными движениями, странными глазами, странным голосом, от которого у меня по загривку бежали мурашки.

А она тем временем чуть ли не силой вытащила мою ладошку из-за спины, качнула головой, легко подула на царапину и капнула туда воды из бутылки. А затем стала салфеткой снимать верхний слой пыли и грязи.

– Тебя обидел кто-нибудь? – спокойно спросила она. – Здесь недалеко есть полицейский участок, я могу туда тебя от…

– Я знаю, где он, – прошипела я, морщась уже от вполне реальной боли. Царапина оказалась неожиданно глубокой. Женщина коротко глянула на меня, выбросила грязную салфетку, взяла чистую и снова стала аккуратно касаться раны. Она не улыбалась, но вокруг глаз вдруг у неё разбежались морщинки, и я немедленно надулась, понимая, что ей смешно.

– Вы из столицы, что ли? – недовольным тоном спросила я, надеясь, что она сама оставит меня в покое.

– Я совершенно с другой стороны. А тебя мальчик бросил, что ли? – в тон мне спросила она, и эта её мысль про мальчика вдруг показалась мне такой дурацкой и смешной на фоне маминой болезни, что чуть не вызвала новую истерику с потоком слёз. А женщина, будто уловив эту перемену в настроении, резко сжала обе моих ладошки руками и пристально вгляделась в глаза. – Нет, тут не до мальчиков, тут всё по-настоящему… родители… болеет кто-то? – а вот этот вопрос был участливым и осторожным.

И я разрыдалась снова. Я ревела, уткнувшись ей в плечо и пуская сладкие слюни прямо на толстовку – конфета ещё перекатывалась остатками во рту. Она терпеливо ждала, пока я проплачусь, сидя рядом со мной на корточках. От пачки салфеток не осталось и следа, рука с царапиной была перевязана её бактусом из тонкой алой ткани. Воду мы пили по очереди.

Не помню, сколько мы так просидели. Мне казалось, что на эту полянку я примчалась сто лет назад.

– Технически, я могу помочь, – наконец сказала женщина, допивая воду. Она подобрала валяющиеся вокруг салфетки, обёртку от конфеты и засунула всё в пустую пластиковую бутылку. Кажется, она специально отвлеклась на сбор мусора, давая мне время на раздумье. Разумеется, я купилась.

– Вы можете вылечить маму? – всё ещё всхлипывая, спросила я.

– Да.

Меня будто молнией прошибло. Этого яркого, уверенного, абсолютно-сияющего «да» мне не хватало просто адски – с тех пор, как мама рассказала мне о своей болезни, а врачи мямлили свои бесконечные «есть возможность», «вероятно, получится» и «но мы не можем дать никаких гарантий».

– Как? – я закричала, и вскочила, и схватила её за рукав. Но она лишь покачала головой, мягко выбирая свою руку из моих ладошек.

– Как – не скажу. Но помочь никому, кроме твоей мамы, я больше не смогу. И это будет не бесплатно.

Разом все предупреждения взрослых всплыли в моей голове мигающе-алыми уведомлениями. Я отодвинулась так, чтобы между мной и женщиной оказался камень. Но она не двигалась, спокойно стоя на одном месте и невозмутимо глядя на меня.

Я не чувствовала в ней угрозы – во всяком случай той, о которой меня предупреждали.

Но иную я тогда распознать не могла.

– А что вы хотите? – рискнула я задать вопрос. Впрочем, нет. Риск был услышать на него ответ и получить время на раздумья. Она дала мне четыре дня.

Через четыре дня одна из терапий не сработала снова – та, на которую были угроханы последние наши сбережения, и к маминой болезни прибавились ещё и финансовые трудности. Бабушка заговорила о переводе в другую школу и переезде в другой район – оба победнее и подешевле. Попытки объяснить взрослым, что есть возможность вылечить маму, натыкались сначала на недоверие, потом на раздражение, а потом даже на пару грозных окриков. Вот после них я снова бросилась в лес.

Она меня там ждала, озвучив условия снова.

Десять лет. С моих шестнадцати и до моих двадцати шести я буду работать на неё. За четыре дня я обдумала эту идею сотню тысяч раз, и раз уж от меня отмахнулись взрослые, то советовалась со всеми своими подругами. А те единодушно сказали мне «Да!».

Я подписала два экземпляра контракта на странной жёлтой бумаге: один женщина оставила мне, а второй забрала, и исчезла на тёмной тропинке, что вела к глухому забору, за которым была промышленная территория.

Врачи говорили, что дело в новых лекарствах, новом подходе, новом методе и даже таскали маму по всяким разным лабораториям и научным консилиумам, утверждая что это всё их усилиями. Родители проявили деловую хватку и неплохо на этом заработали, не только отбив всё, что забрали у них доктора, но и ещё наварились немного сверху. Слово «чудо» так произнести никто и не решился. Но всё это было далеко впереди, а по дороге назад, когда я шла, надёжно спрятав контракт в сумочку с альпакой на длинном ремешке, со мной случился Джексон.

– Попалась! – раздался вопль ровно в тот момент, когда я спускалась по тропинке, ведущей от того самого камня к шоссе, и на меня из-за дерева выпрыгнул мальчишка. Я с перепугу шарахнулась, споткнулась, упала на пятую точку, а он тут же опустился на колени рядом со мной и навис, прижимая мои запястья к земле.

Был канун Хэллоуина. Все веселились – город был ярким, чёрно-оранжевым, весь в прохладном и загадочном тумане по утрам, с ало-жёлто-зелёным ковром под ногами. Осень щедра на краски – куда щедрее весны, и лишь по контрасту с серой зимой весна кажется яркой. Я искренне любила эту прохладу и этот туман, и ковёр из листьев, и этот праздник, который хоть и был не таким важным и пафосным, но нравился мне чуть ли не больше, чем Пасха и Рождество.

Но прижиматься к влажному пласту из листьев и хвои, наверняка ещё и грязных от сырой лесной земли, да ещё и с нависшим над собой мальчишкой было ни капли не весело.

– Помогите! – заорала я что было мочи в надежде, что та женщина ещё не ушла.

Отреагировал мальчишка странно – он удивился. Отпустил меня и сел рядом, глядя на меня круглыми глазами. Я села тут же, стараясь отползти от него как можно дальше.

– А ты чего на помощь зовёшь? – с любопытством спросил он.

– А ты чего на меня напал?

– Так ты же ведьма! – возмутился он и кинул в меня шишкой. Шишка не больно попала в плечо, хотя с такого расстояния промахнуться было трудно и он вполне мог запулить её мне в глаз. Настало моё время удивляться.

– Ты идиот? Ведьм не бывает!

– Врёшь! Я видел!

– Что ты видел, придурок?!

– Как у тебя глаза светились фиолетовым! – кажется, мы сами не поняли как, но снова оказались в той же позе – я на земле, с прижатыми запястьями, а мальчишка нависал надо мной, крепко их держа.

Его слова меня повергли в шок. Своих-то глаз я не видела, и в эту фигню поверить не могла ну никак. Глаза у меня как глаза – светло-карие, хоть и не самый частый цвет в Корее, но не такая уж и редкость. Зато у парня глаза были чёрными и блестящими, как две маслины, и пронзительными, будто он мне своим взглядом под кожу пытался забраться.

– Я тебя видел здесь поза-поза-поза-вчера, ты за камнем сидела, а потом вышла, и сегодня тоже видел с той аджуммой, и у вас обеих глаза были фиолетовые! – торжествующе прокричал он мне прямо в лицо.

Я снова захотела разреветься. Глаза у той тётки были светло-серые, не было там ничего фиолетового, и я была уверена, что мои – тоже самые обычные, светло-карие. Но в голосе глупого мальчишки звучала стопроцентная уверенность, и это почему-то было жутко обидно – впридачу к больной маме, расстроенной бабушке, и очень-очень уставшему папе. Я не хотела быть сейчас ведьмой, потому что только этого мне сейчас и не хватало.

– У меня мама умирает, – тихо, стараясь сдержать готовые вновь хлынуть слёзы, прошептала я сдавленно, и мальчишка немедленно меня отпустил. Кажется, он струхнул – будто это я тут умирала, а не мама. Он посидел на корточках пару минут, пока я медленно поднималась и пыталась убрать под воротник растрепавшиеся волосы. А затем тоже встал и стал чистить моё пальто от налипших листьев.

– Ты колдовала, чтобы её спасти? – спросил он мирно и немного испуганно. Я, наконец, смогла его толком разглядеть. Кажется, он был чуть старше меня, и на полголовы всего выше. У него был маленький синяк на подбородке и царапина на ухе, а недалеко я заметила брошенный скейт – явно его.

– Я не колдовала! Я не ведьма! – опять раздражённо крикнула я. Ну как этому дураку это доказать? Но он только насупился, бросив на меня недобрый взгляд и опять не поверив. – Зачем ты вообще ловил ведьму? – раздражаясь от этого недоверчивого взгляда всё больше, я отступила назад, избегая его рук. А он вдруг засунул их в карманы, чуть склонил голову и прищурился – совсем не по-мальчишески, а как-то так по-взрослому, с внезапно проснувшимся странным интересом в почти чёрных, как угольки, глазах. И голос у него вдруг поменялся, став разом низким и игривым, будто он пытался флиртовать, точно так, как я иногда видела в кино.

– Желание загадать хотел, – уголок губ приподнялся вдруг в хитрой улыбке. – Говорят, если ведьме загадать на Хэллоуин желание, она обязана его будет исполнить. А если в другой день, то запросто обманет.