Отзывы на книги автора «Константин Вагинов»

Литература более реальна, чем этот распадающийся ежеминутно мир...

О творчестве Константина Вагинова я узнала совершенно случайно благодаря тому, что искала истории с мистической атмосферой у русских классиков (и да, об этом писало достаточно много классиков, не только Гоголь ака самый мистический писатель своего времени, еще есть Демон Михаила Лермонтова, Гробовщик Александра Пушкина, Упырь. Семья вурдалака Алексея Толстого...) А буквально два месяца назад я не то чтобы не читала и не слышала об этом авторе, но даже не подозревала о такой стороне питерской литературы постреволюционных годов. И в данном случае слова из предисловия о том, что проза этого автора будет, что говорится, не для всех, но все так же современна и актуальна, как и сто лет назад.

В этом сборнике мы видим сразу три романа этого загадочного автора. Все три чем-то похожи на первую книгу из этой серии, которую я читала – Чёртова кукла Зинаиды Гиппиус. Но здесь были не только политика, социалка и быт, но и магический реализм – хотя здесь это скорее что-то между мистикой и безумием, но так даже будто бы интереснее.

Первый роман, «Козлиная песнь», – это история внутри истории, рассказ лирического героя о неизвестном поэте. Магический реализм в тусклом Питере.

Второй, «Труды и дни Свистонова», рассказывает о писателе, который воровал жизнь для книг: переносил своих знакомых в свои книги и в какой-то степени считал, что мир нужен лишь для того, чтобы черпать идеи и вдохновение, что не довело его до чего-то хорошего. Уже в большей степени обычный реализм, но в таком же тусклом Питере.

Третий роман, «Гарпагониана» более сложен и мрачен. Он одновременно и завершен, не закончен – у романа было две редакции, но автор не успел довести до финала последнюю редакцию. Чем-то эта история еще похожа на Мертвые души Николая Гоголя: карикатурные и мелочные персонажи, акцент на быте и целях героев и да, проблемы с чем-то под номером 2.

В целом не могу сказать, что я прям наслаждалась чтением, влюбилась в стиль автора, да даже просто читала с интересом. Почему тогда поставила достаточно высокую оценку? Во-первых, потому что это было необычно и интересно. Во-вторых, потому что истории скорее не на мой вкус, но уж точно не плохие. В-третьих, потому что общие впечатления вышли скорее положительными.

В общем, могу посоветовать этот сборник любителям мрачной и неоднозначной классики

Бродский-гений. Не знаю, что еще сказать.

Единственным разочарованием было то, что я думала, что рождественской поэзии у него больше. А книжица совсем тоненькая, но настроение, слог и общая атмосфера, такая, немного бунтарская. Но несмотря на это, мы вместе с Иосифом Александровичем ждем этот праздник, и это Рождение..

Главное, избежать общепринятой обстоятельности рецензирования, с ее неминуемым уводом в литературно-аналитические дебри. Ведь, и без того, множество академических и аматорских работ различной тематики были устремлены к связке [Вагинов “Козлиная песнь”]. Мне представляется, что в большинстве своем, эти усилия реализовались удачей, а значит, можно смело (всецело субъективно и рукою неопытной) попытаться соблазнить очередного сомневающегося или просто бесцельно блуждающего к прочтению.

Для меня, наиболее притягательными, в этом произведении, стали два, взаимообуславливающие друг друга, явления: Puer Aeternus (архетип вечного мальчика) и эскапизм; обнажающиеся в карикатурных обликах главных героев и исследуемые Вагиновым с нозологической точностью.

Пуэрство и эскапические фантазмы ключевых героев зачастую приобретают форму откровенных перверсий: одни коллекционируют осязаемые воплощения дурновкусия и пошлости, другие крадут флешбэки из чужих насыщенных, подлинно прожитых жизней, остальные впадают в примитивное донжуанство (аддикцию, сумасходство, et cetera).

Объединительный признак этих тщательно отобранных патологических состояний - нежелание признавать современность и текущую скудную событийность за подлинное, единственно возможное настоящее. Герои все больше живут в черновик, играют словесными конструкциями, живут ими, живут в них. Создают жизнь чернилами на листках; за поля, следует понимать буквально, не выходят! Важно помнить одно: фиктивная гибель в самовольном заточении, постоянное творческое напряжение, и всепоглощающее увлечение абстракцией — это жертва необходимая для реализации величайшего замысла, последнего желания: служить культуре вопреки всеобщему упадку, вопреки человеческому бесчувствию.

Но что делать, если необратимо гибнешь под обстоятельствами? И вокруг, точно нарочно, иные, пленительные примеры обратного: жизни в моменте, устроенности, обладания, простоты.

- Отчего вы критических статей не пишете? - спросил Асфоделиев. - Ведь это так легко.
- По глупости, - ответил неизвестный поэт, - и по лени. Я ленив, идейно ленив и принципиально непрактичен.
- Воли у вас к жизни совсем нет. Не хотите постоять за современность, не хотите деньги получать.

Спасаться иронией: умалить эту самую современность до фантика, изображающего Кармен, и что силы на ним потешаться. Разорвать замкнутый круг слабыми опытами и подражательством: стать двойником кумира, включить в себя его мир, творить в его манере, принадлежать его любовницам. Стало быть, эти порывы необходимы, поскольку обладают гиперкомпенсирующим свойством и до времени служат защитным механизмом; чтобы уклониться от массовости, чтобы избегнуть трагических компромиссов, чтобы не сойти с ума, чтобы выйти победителем.

Однако, не только действующие лица отвергают действительное и ищут пути сопротивления; современная им реальность, в знак взаимности, тоже не учитывает никого из ее презирающих. Посему, мне ясно представляется следующим конфликт в переплетении сюжетных линий (сбивающем и нередко ускользающим от понимания) - мечтатели против реальности; неистощимое против неизбежного; Которая из сторон окажется поверженной, действительность или ее симулякр?

Здесь читателю предлагается сделать свое предвещание (или, все же, предвещание себе?).

Я не верю в счастливый исход для мечтателей, в особенности для тех, кто страдает комплексом спасителя. Мне всегда казалось, что победит время (всегда настоящее), изнашивая и истощая, все замыслы, все страсти, все восторги, всё. Одни узнают сколь мало желаемым было желательное, сколь бесплодным; другие поймут, что обладание расширяет меру необходимого - думала я о героях в преломлении философии Шопенгауэра. Но спохватившись, добавляла: не все ли равно? Может, они уже победили, невзирая на избираемое ими существование лишением, и сопутствующей ему череде бесконечных душевных опозданий. Главное в другом, их внутренняя жизнь полна тайного значения, способного растворить любые страдательные моменты, любые фрустрации.

Если вы думаете, что мы погибли, то вы жестоко ошибаетесь, -- продолжал неизвестный поэт, играя глазами, -- мы особое, повторяющееся периодически состояние, и погибнуть не можем. Мы неизбежны.

Я до бесконечности возражала сама себе, и только ближе к развязке смогла хоть сколько-нибудь определиться.

Вагинов бросил меня в меланхолические рассуждения, ведь я тоже живу в черновик. Для меня, прежде чем произойти, событие отражается в сознании. Как если бы оно уже случилось и привело к таким-то и другим последствиям, успело коснуться эмоциональных отсеков, и так далее. Значит, жизнь все больше, как боязнь череды неудачных склеек, как пакгауз для мечтаний и целей реализуемых только в воображении.

Время бежит, бежит, а он все еще не начал жить, и в нем что-то начинало кричать, что он больше не корнет.

Я не только ощутила себя прообразом главных героев, но и банально осознала, как мало времени впереди. Теперь хочется вырасти из пуэрства и эскапизма как из чрезмерно утягивающих одежд, всему говорить да, податься куда-угодно, будь то зубоврачебные курсы или написание критических статей… Пусть и примитивнейшим образом, но только бы покончить с инфантильными мечтами.

Посему, рекомендую "Козлиную песнь" всем, кто страдает воспоминаниями о призрачном будущем или грезит о прикосновении исчезнувшего мира.

"Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях Ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,
звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца".

Одно слово - гений.

Вот ещё один образ Питера в литературе. Город у которого много имён. Какое из них настоящее?

Интересное происходит в эпоху перемен, как бы это не пугало китайцев. Например перед революцией возрос интерес к оккультизму, появились новые литературные направления. Всё это какое то время держится пока мир не скатывается в нормальность.

Книжку было читать интересно и непонятно. К сожалению я не столь образован чтобы расшифровать фамилии и героев вернее тех реальных людей которые за ними находятся.

Вместе с тем это только придаёт загадочности. Читатель как бы живёт в мире реального Ленинграда того времени, а с другой в мире созданном персонажами этой книге. Мире связанным с античной культурой. Гм странно, вроде читал не итальянскую литературу, но как часто там упоминается Италия да и вообще Средиземноморье.

Подобная литература как двигатель для познания. В этом хочется подражать героям. Узнать новое или создать новое не всё ли равно.

Возвращаясь снова и снова с новыми знаниями слой за слоем снимаем загадочное чтобы понять смысл.

Хотела бы я сказать, что пропала с канала, потому что предавалась языческим ритуалам-тире-вакханалиям и Дионис не хотел отпускать меня в мир смертных. Но, увы, я всего лишь погрязла в судебных тяжбах и меланхолии, а потому хожу, как душа неприкаянная, страдаю, и не могу ни читать книг, ни писать рецензий.

Примерно тем же занимаются герои «Козлиной песни».
Весь роман – местами поток сознания, местами простой рубленый текст социалистической прозы, а местами – метафизическо-философское эссе об интеллигенции с идеалами и устремлениями Серебряного века, не нашедшей себя в условиях социализма.

Рабоче-крестьянская часть меня говорит, что надо б им корову, и вот уже герои вместо бессмысленных шатаний по мрачному Ленинграду и тяжких мечтаний о Бельведерах, Дионисах и Филостратах предаются исцеляющему пролетарскому труду.

А та, другая часть меня, которая не хочет иметь отношения к рабоче-крестьянской, а хочет гулять по осеннему Петергофу и обсуждать поэзию, говорит, что трагедию героев Вагинов прописал мастерски. И если бы не странная форма с красивым и затягивающим слогом, я бы эту трагедию не прочувствовала.

И пока поэтически-возвышенного во мне больше, чем колхозного, я говорю, что роман очень хорош. Он странный, местами непонятный, трагичный, и критики в один голос твердят, что Вагинов – гений. При этом он не известен широкому кругу, и читают его только эти самые критики, хотя по времени написания (20-е годы ХХ века) этот роман должен стать классикой.

Сейчас скажу крамольную вещь: если вы не живёте и не бываете в Питере, пройдите мимо этой книги. Потому что львиная доля удовольствия (или возвышенных страданий) при прочтении вы получаете благодаря атмосфере Ленинграда- Петербурга, узнаванию знакомых улиц и особому, петербургскому настроению.

Иначе же в вас взыграет рабоче-крестьянское эго, и роман будет бесить праздными шатаниями героев, бессюжетностью и непонятными оборотами. Но кто я такая, чтобы судить. Корову б мне.

Советую, но с оговоркой.

Грустная, смешная и злая книга про вырождение культуры - в конкретных обстоятельствах места и времени. Про то, что когда что-то случается, казавшееся ранее ценным неизбежно умрет - и в силу своей ненужности, и в силу своей никчемности. Гибель Серебряного века уподобляется гибели языческой культуры; карикатурные поэты ходят по Ленинграду, рассуждают о высоком, женятся, становятся стоматологами и аукционистами и думают, что их никто не тронет. Описание Питера середины 20-х годов вполне в традиции Гоголя и Белого; достоевского юродства нет, да и слог у Вагинова очень ясный. Написанная в 27 лет, книга полна безнадежности, потому что знаешь, что как бы автор не отстранялся от своих персонажей, как бы беспощадно не иронизировал над ними, места для него в новом мире тоже нет. 

Роман лучше читать с комментариями, почти все герои имеют прототипов; если пародии на Гумилева или Бахтина очевидны, то Ахматову без подсказок заметить было бы трудно.

Когда сталкиваешься с драмой и ее героем, всегда надо попытаться понять, как это было для него, а не как это для тебя.

Я же говорю, что он гений!!! А его рождественские стихи потрясающи и необыкновенны - каждое по-своему.

«Во-первых, они были вместе. Второе,
и главное, было, что их было трое,
и всё, что творилось, варилось, дарилось
отныне, как минимум, на три делилось».

Сравнительно недавно узнала, что мои самые любимые песни Дианы Арбениной (муз. группа «Ночные Снайперы»), Александра Васильева (муз. группа «Сплин»), « Сурганова и Оркестр» написаны и исполнены на стихи Бродского. В этот же день, я перелопатила кучу интернет-страниц в поисках его поэзии. Не буду лукавить, я и раньше слышала об Иосифе Бродском, но никогда не останавливала глаза и уши на столь странном «предмете». Как оказалось, очень зря.
Рождество, что может быть прекрасней! Новый год, другая жизнь, чистая страница. Так и автор, любил и ждал эту «границу времен», за которой белый лист и свобода открытий. От всего «рождественского», в том числе и от книг, ожидаешь самого доброго и волшебного, теплого и уютного. После «Рождественского сборника» писателя остались двоякие впечатления. Вроде стихи о Рождестве, Боге, семье, любви и все в них прекрасно, но чувство тревоги и волнения не покидало меня ни на минуту. Да, это, однозначно, рождественская поэзия, но какая - то особенная, атмосферная, глубокая, интимная и деликатная, не многие ее поймут и примут.
Не могу сказать, что это лучшее из «репертуара» Бродского, но эти мурашки, как побочный эффект на творчество автора, никогда не оставляли меня в покое, как и сегодня.

Просто сборник всех стихотворений, написанных Бродским ко дню рождения Бого-человека.
И еще - вполне себе захватывающее интервью-беседа с Петром Вайлем о вечной теме веры-религии-церкви.
Бродский удивителен в каждом слове.