Глава

Тропа обрывалась у каменистого склона, где мох лежал плотным ковром, а воздух пах сырой землёй и хвоей. Степан шёл второй день, сбивая ноги о корни, и всё чаще оглядывался — будто ктото ступал следом, не касаясь травы.

К вечеру небо затянуло тучами, и тайга стихла — ни крика птицы, ни шороха зверя. Степан развёл костёр у поваленной лиственницы, достал краюху хлеба, но есть не смог: в темноте между стволами мелькнуло чтото высокое, серое, сливающееся с тенями.

— Кто здесь? — крикнул он, вглядываясь в сумрак.

Тишина ответила ему шелестом ветра. Но едва он отвернулся, как услышал тихий смех — не человеческий, будто эхо из глубины леса.

Наутро костёр догорел до пепла, а на влажной земле у камня отпечатались следы — не звериные и не людские: длинные, с глубокими бороздами, будто пальцы впивались в почву. Старик из деревни предупреждал: «Коли увидишь следы Чисайны — не иди по ним. Он не злой, но чужаков не любит».

Степан не послушал. Следы вели вверх, к перевалу, и он пошёл, чувствуя, как холод ползёт по спине. К полудню тропа исчезла, а вокруг сомкнулись ели, будто нарочно сдвигаясь плотнее. И тут он увидел его — Чисайну.

Тот стоял у валуна, высокий, с лицом, словно сотканным из мха и коры, и смотрел не глазами, а самой тишиной.

— Зачем пришёл? — голос прозвучал не снаружи, а внутри головы, как мысль, не принадлежащая Степану.

— Ищу дорогу… — прошептал он, чувствуя, как дрожат руки.

Чисайна склонил голову, будто прислушиваясь к чемуто далёкому.

— Дорога есть. Но она не для тебя. Уходи, пока лес не решил, что ты — часть его тишины.

Степан попятился, споткнулся о корень и упал. Когда поднялся, валуна не было. Не было и Чисайны. Только следы, уходящие в туман, и тишина, ставшая вдруг слишком густой.

Он бежал, не разбирая пути, и выскочил к деревне лишь на рассвете. Старик, увидев его, покачал головой:

— Ты видел его. Теперь лес будет помнить твоё имя.

Конец ознакомительного фрагмента.