Кто сказал тебе, что ты наг?

Бытие 3.11

1. Книги и паровозы

Время рушит воспоминания. Краски, запахи, вкусы бледнеют, теряют связь, совпадают в невозможные смыслы и тихо плывут маленькими нелепыми лодочками по бесконечной и беспощадной глади океана забвения.

Я помню своё детское восприятие книг и помню те места, откуда книги приходили ко мне: полку детского секретера, книжный шкаф отца, библиотеку в одной из соседних пятиэтажек.

Книги с полки секретера казались мне самыми лучшими, я перечитывал их многократно, всегда открывал новое и всякий раз получал удовольствие.

Книги из библиотеки были разными. Всякий поход напоминал археологическую экспедицию. Разведка полок, шурфовка аннотаций, пробные раскопы первого слоя текста безжалостно убивали время, но я и сегодня не придумал занятия приятнее, тем более, что примерно раз в пять библиотечных экспедиций, «отрывалось» настоящее сокровище.

Шкаф отца оставался непокорённой крепостью. Там жили книги солидных писателей забытых времён и государств. Я думал вернуться к ним, когда разум окрепнет и будет готов наслаждаться недоступной молодому уму мудростью.

Прошло очень много лет.

Я вдруг вспомнил. Подошёл к шкафу, достал первое попавшееся. Запомнился номер страницы. Пять. Дальше не смог. Не смог продираться через нежданно убогое и примитивное. Поставил книгу на место.

– Вы меня слышите?! – по ту сторону стола хмурился худой, остроносый, с обвисшими седыми усами директор техникума, и в глазах его полыхало недоброе. – Вы что, спите? Мы тут с вами разговариваем, а вы как будто не слышите.

Кроме нас в просторном кабинете, у обшитой выцветшими деревянными панелями стены, сидели на стульях ещё пятеро. Замы по всяким вопросам. Один мужчина, четыре женщины.

Печальные глаза женщин мерцали укором, глаза зама по безопасности Семёныча туманило усталое безразличие.

– Чего молчите?! – голос директора транспонировался на полтона вперёд.

Я попытался сообразить, в чём тут меня обвиняют, но внятный ответ не существовал в этой реальности, и уж в моей голове его точно не было.

За десять минут до этого выхода «на ковёр» мудрый коллега, мастер сорок восьмой группы Андрей Андреевич Майер заметил: «Вы, Алексей Иванович, зря так уверены, что вас там хвалить будут. Для беспричинных, с точки зрения начальства, преподавательских радостей другие мероприятия организовываются. Готовьтесь к худшему, друг мой. И не принимайте близко к сердцу. Они ведь тоже винтики большой системы, как и мы с вами».

Помня народную идею про молодцеватость и придурковатость хорошего подчинённого, я покаянно заявил:

– Извините пожалуйста. Наверное, в чем-то ошибся. Больше так не буду. Простите великодушно!

Вы видели, как совпадают в причудливый узор цветные стеклышки калейдоскопа? Совершенно так же лицо директора скукожилось узелками боли, сарказма и одновременного восхищения.

– Хиханьки?! Мы, Алексей Иванович, с вами что, в цирке, что ли?!

Первое разумное наблюдение. Но не буду умничать.

– Савелий Аркадьевич, – дружелюбно протянул я, – главное, что мы с вами делаем общее дело. Воспитываем детей…

Директор побагровел.

– Ну уж вы тут, это, позвольте! Мы… вы тут не придумывайте, делаем всё-таки разные дела! Я вижу, что у вас, извините, своё, а у нас вот тут, понимаете ли, совершенно своё дело!

– Не знаю, какой вы там писатель, – звонко заявила симпатичная зам по воспитательной работе, – но педагог очень слабый!

– Да что вы слушаете его! – Вставила пожилая зам по учебной части. – Он же все врёт!

Стало гадко и жарко. Всё-таки был в сегодняшнем обеде директора чеснок.

Я вспомнил, как отец, потрясая ремнём, краснея лицом и строя брови латинской V, грозно внушал: «Ты всегда врёшь!» За чем следовали многократные обжигающие хлестки и цепь каких-то дополнительных обвинений, чаще всего к жизни не относившихся. С таким же успехом можно было пороть за участие в посадке на колхозное поле инопланетной тарелки и совместное с инопланетянами уничтожение государственной пшеницы.

– Вы можете говорить что угодно, – осторожно начал я, – но давайте не будем доходить до абсурда. Скажите точно, кому я врал?! Да, я плохой писатель, легко соглашусь. Педагог слабый? Хорошо. Но зачем мне врать?!

– Вы посмотрите на него! – сорвался на фальцет директор. – Он ещё и кривляется! Как можно терпеть настолько непрофессионала в стенах нашего, такого прославленного во всей нашей, заметьте, стране учебного заведения?!

До чего пошлый штамп! Я почувствовал дурноту. Ещё этот чеснок! Возмущение исчезло сразу и совсем. Осталось холодное брезгливое отвращение. Этот кабинет был полон змей. Они извивались, клубились, шептались. Я наклонился к начальнику, ловя его взгляд, желая понять: он что, не притворяется? Он что, в самом деле верит, что его великолепная шарага с нищенской зарплатой важна мне чем-то, кроме общения с Андреем Андреевичем и моими пацанами?

– До свидания! – я поднялся. – Оставлю заявление у секретаря.

Хватит с меня. Подальше от этой бессмысленной глупости! К тётке, в глушь!

В спину бросали что-то гневное, возвышенное, праведное, безусловно принципиальное, но я плотно закрыл дверь, взял у секретаря бумагу и написал: «Директору…»

– Может, не надо? – зелёные Лерочкины глаза исполнились влажным сочувствием. – Завтра уже передумают. Это ж постоянно так. Это ж у них как здрасьте.

– Надо, – я поднажал на ручку, выводя: «по собственному желанию».

– Ну подумай, Лёша, успокойся. Вон, Семёныч тоже писал, а потом ему сказали, чтоб возвращался. Мы же люди маленькие. Не обращай ты на них внимания!

Я поставил дату и расписался.

– Вот. Раз хотят, пусть.

И вышел из приёмной.

Было удивительно солнечно, как бывает в лучшие дни жизни, не когда июль, зной и мухи, а когда солнце в радость, когда воздух прозрачен и исполняет прохладной силой Всё, которое хорошо. И вроде бы нет ничего хорошего в том, что тебя выкупали в грязи, в том, что потерял работу, в том, что денег будет только меньше, но шагал я вдоль железной дороги странно счастливый нежданной свободой: «Ведь в самом деле, что я теряю, расставаясь с этим «прославленным»… придумает же слово, тьфу, глупость какая, с этой «альма-матерью» банальности в самом банановом из всех банановых смыслов этого слова? Ничего! Очередной год вялотекущей жизни. Ни денег, ни радости, ни новых текстов».

Мимо пропыхтел тепловоз. Маленький, маневровый. Луч зенитного солнца сверкнул на ребре красной цифры 1993 у окошка машиниста. Год выпуска стального монстра. Очень хорошо, кстати, помню. В тот год мне вручили диплом журфака Ростовского университета. Получается, с тех самых дней мы с тепловозом и пыхтим: он на станции Батайск, буксиром, а я… до прошлого года – в местных газетах корреспондентом.

Вообще-то, корреспондент – только никому не говорите – досадная ошибка моей молодости. То ли в школе неправильно объяснили, то ли журналы тогдашние популярные сбили дурака-старшеклассника с толку, но отчего-то уверовал, будто «журналист» – первый и «единственно правильный» шаг на пути в писатели. В общем, полный юношеского задора и огня, я поднял ногу повыше, чтобы шаг этот сделать, да так и замер с поднятой ногой на долгие тридцать лет.

Я конечно пытался писать книги. В свободное от журналистских забот время. Придирался, правил, переписывал, доводил до какого-то, как мне казалось, «ума», но по итогу – писульки получались так себе, слабыми получались, бестолковыми и никчёмными, и человеческого мира не то что не перевернули, мир их вообще никак не заметил. Все труды мои, все ночные сидения за монитором, все изыски и благовествования без следа развеялись, как тает в сети высоковольтных воздушных линий дым паровозной трубы.

Меня приглашали на муниципальный конвейер мероприятий и праздников, здоровались, жали руку, хлопали по плечам, восхищались, ставили в пример, цитировали на планёрках в администрации, сам губернатор области называл лучшим корреспондентом, вручал диплом и перечислял на карточку, очень кстати на тот момент, некислую денежку. Я совершенно не сомневался, что вот так вот закончится моя в целом увлекательная, местами яркая и где-то достойная жизнь, планировал на пенсии продолжить попечатывать незатейливые заметки в городскую газету, радуя неприхотливую местную публику. Но случилось другое. В двадцать втором сразу несколько египетских казней обрушилось на печатное слово: торговые площадки задрали цены на аренду, почта подняла тарифы на доставку, цена на бумагу взлетела куда-то в стратосферу…

Газета закрылась. Навсегда.

Уже не помню точно кто из заботливых друзей подсказал, что в батайском техникуме требуется мастер производственного обучения. Деньги те же, что в нищих редакциях, но можно добираться до работы пешком, не тратясь на автобусы и электрички.

Дело мастера бо – говорил классик. У меня получилось мастера ПО (именно «производственного обучения») – не самое желанное ремесло для человека, привыкшего услаждать мозг текстами и уж точно не самое увлекательное. Но, за отсутствием кухонного комбайна, вы понимаете…

В техникум взяли без вопросов, помня заслуги в местной прессе. И это было год назад.

Пыхтит паровоз. Стучит жёсткими колёсами по стыкам рельс. Мечтателю, бредущему вдоль железки, уже за пятьдесят, и ясно ему в этой примитивной, по сути, жизни практически всё. «Что пользы человеку от всех трудов его?» Никакой пользы, никакого нового сияющего уровня, никакой такой новой высокой ступеньки, откуда можно посмотреть на мир сквозь добрый прищур и подумать: я прошёл через всё это и возвысился, теперь меня не тронут проблемы молодости.

Тронут, ещё как тронут и никакая трудовая книжка, никакой такой опыт, никакая мудрость не защитят. «Идёт ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои».