1. Роковое знакомство. Венеция. Он и О

на нашли в лице друг друга равных и достойных спутников, но это произошло слишком поздно.

Барон Дерек фон Моргенштерн лениво растянулся в гондоле, которая везла его к палаццио дожа, где вот-вот должен был начаться знаменитый и грандиозный венецианский маскарад, продолжающийся целую неделю. Он полулежал, пока гондольер неторопливо грёб по узким каналам к месту назначения. С его позиции ему были виды верхние этажи и крыши домов, но при прохождении открытых мест весь его обзор занимали необъятные небеса. Солнце уже зашло, но на небе ещё оставались огненные полосы и малиновые разводы, хотя невысоко поднявшаяся луна уже привела с собой и бриллиантовые капли звёзд, и непроницаемую ночную тьму.

Маскарад дожа обещал стать великолепным и значимым событием в жизни каждого, кто собирался принять в нём участие. Последний подобный по своим масштабам праздник проводился в конце прошлого века, но это зрелище обещало затмить собой даже его. Некоторые начали готовиться к нему за несколько месяцев до начала, запасаясь такими масками и костюмами, которые должны были сразить человеческое воображение наповал. Дерек не сомневался, что почти каждый придёт сегодня облачённый в дорогие ткани пёстрых расцветок, а громоздкие украшения или маски будут поражать обилием драгоценных камней. В отличие от подобных разряженных на манер рождественских елей людей, его костюм представлял собой простое чёрное домино и под стать ему обыкновенную полумаску в тон. Он считал, что такой наряд позволит ему оставаться незамеченным в толпе, но в то же время он сам сможет открыто наблюдать за любыми интересующими его персонами, всюду проходя свободно и беспрепятственно влезая в гущу событий. Можно с головой погрузиться в любые удовольствия, но при этом их последствия его ни к чему не обяжут.

Венецианский гость лежал, подложив руки под голову, на спине и вспоминал свою жизнь, пока глаза его созерцали прекрасные городские пейзажи в свете всё выше поднимающейся луны. Не зря он решил приехать в Венецию именно в это время.

Барон Дерек фон Моргенштерн происходил из старинного германского рода. Ему было тридцать два года, но выглядел он значительно моложе и вдобавок был умопомрачительно красив. Его безупречная внешность сводила женщин с ума с тех самых пор, как он возмужал. Так как его родня принадлежала к крайне богатым и влиятельным семьям в стране, а он был единственным ребёнком своих родителей, то с детства не знал нужды или отказа в чём-либо. Все его прихоти сразу удовлетворялись, однако он не стал капризным или заносчивым. Его поощряли только к хорошему, а всё дурное как-то само собой отпадало. С возрастом его душа становилась всё возвышенней, и мало кто из его окружения обладал бы таким духовным потенциалом, хоть он и не получил никакого систематического образования. Он изучал, что хотел, и много путешествовал. Сперва со своим отцом, потом в небольшой компании весёлых и озорных приятелей, затем в одиночестве, что более всего подходило его свободолюбивой натуре.

В двадцать четыре года барон пришёл в мир кино. Это вышло случайно. Ему предложил главную роль в своём фильме мало кому пока известный режиссёр-самоучка. Скорее шутки ради фон Моргенштерн принял его предложение, ведь сюжет фильма не отличался чем-то уж таким особо оригинальным. На тот момент его просто заинтересовал кинематограф, и он решил, отчего бы не попробовать себя в нём. Вдобавок, жизнь путешественника-скитальца несколько ему прискучила. Он подумывал о том, чтобы занять себя какой-нибудь значимой работой, а тут как раз подвернулось это предложение.

Барон оказался способным актёром. Не сколько из-за потрясающей внешности, сколько благодаря крайне экспрессивной игре на грани человеческих чувств и возможностей фильм удостоился похвалы критиков, пристального внимания публики и сделал малоизвестного режиссёра и начинающего актёра личностями первой величины. К обоим мгновенно начали относиться как к звёздам.

Ещё дважды снявшись у этого режиссёра, Дерек затем перешёл в самую крупную кинокомпанию страны. У него не было отбоя от предложений как рабочего характера, так и связанного с женским вниманием. Он снимался до десяти фильмов в год, каждый из которых становился если не шедевром, то уж заслуживающим внимания точно. И не только из-за его характерной внешности древнеримского бога. С каждой картиной Дерек чувствовал себя всё увереннее, его манера вживания в роль потрясала и коренным образом отличалась от того, как себя вели многие другие перед камерой. В нём чувствовалась индивидуальность, и его бурная экспрессия всего-то служила выражением его гения. Вдобавок, он не был обделён и харизмой, что всегда заставляло людей тянуться к нему, в особенности, женщин. Он просто купался в их внимании, и одна вырывала его у другой на вечеринках, а он любил подшучивать, приговаривая, что бы девушки не ссорились из-за него.

Поначалу такой успех окрылял, а всеобщее внимание льстило. Ему нравилась жизнь, которую он начал вести. Барон считал, что нашёл себе применение в жизни, что его мятущаяся душа наконец успокоится. Но через семь лет даже такая жизнь кинозвезды ему прискучила. Пусть сейчас он был на пике своей популярности, но стал всё чаще задумываться, что о нём забудут, раз в кино наступила новая эра, что он не будет интересен следующим поколениям. Пусть он уже и оставил свой след, но в будущем не добьётся ничего подобного и не превзойдёт своих прошлых работ. Вот почему Дерек решил оставить мир кино, пока не стало слишком поздно. Он не желал принимать посредственные роли, понимая, что отныне ему такие и будут давать за редким исключением, потому что звук привнёс в кино новые возможности для актёров и иную манеру съёмки. Он не хотел выглядеть хуже, знать, что всё, что он делал прежде, больше не считается эталоном и вершиной, к которой другие должны стремиться. Лучше оставаться «на вершине» в памяти современников, чем участвовать в том, что перечеркнёт все предыдущие работы.

Но, даже когда он ушёл из кино, никому не объяснив истинной причины, это не избавило его от излишнего женского внимания к своей персоне. Его по-прежнему приглашали на вечеринки и разные сборища или какие-нибудь общества желали сделать его своим почётным членом. Но женское внимание больше не радовало барона и не льстило его самолюбию. Женщинам всегда хотелось от него одного и того же: их ненасытные утробы были сродни алчным собакам, которым всегда мало для удовлетворения своих потребностей. Ни одна из них не интересовалась им по-настоящему, в той мере, в которой ему хотелось. За всю его жизнь ни одна не полюбила Дерека за его душу, а ему хотелось этого больше всего на свете. Но, однако, женщины всегда были в его руках послушны как марионетки – стоило ему позвать, и любая мгновенно становилась его рабой. Он пользовался этим без зазрения совести, так как давно разочаровался в представительницах противоположного пола.

Он стал циником и перестал уважать женщин из-за этого. Относился к ним так же, как и они к нему: пользовался в своих интересах, а потом отбрасывал в сторону, как ненужный материал, но ведь и они всегда брали у него что-то, а взамен не давали ничего. Стоило ему проявить всё своё очарование, как любая была сражена им наповал, и он играл, только играл, а она верила всему, что он говорит. А некоторые не переставали боготворить его даже после того, как он бросал их.

Он устал от всего этого, его душе вновь захотелось свободы.

Поэтому барон покинул Германию и уже несколько месяцев путешествовал. Встреча своего тридцать второго дня рождения в одиночестве была для него как целительный бальзам. Так он оказался в Венеции, но, скучая по шумному обществу, решил принять участие в карнавале. На его родной земле подобных праздников не устраивали.

Тут он вспомнил свой вчерашний сон. Ему снилось, что он находится в прекрасном обществе, по преимуществу женском. Почему-то в салоне высшего общества присутствовала и молодая цыганка, хотя жемчугов на ней было немеренно, а шёлковое платье не уступало наряду какой-нибудь баронессы. Его окружали дамский шёпот, шушуканье и смешки. Он понимал: они хотят от него того же, что делали сами, а именно – подсесть к этой прекрасной незнакомке и получить от неё предсказание. Ему и самому не терпелось узнать немного о своём будущем, но ещё хотелось и подразнить несколько своё окружение, потому-то он и медлил, якобы колеблясь. Однако когда уговоры достигли своей предельной точки, он согласился. Женщина была очень красива, пусть и цыганской крови. Её обволакивала мощная аура загадочности, и Дерек почувствовал, что ему не хочется от неё уходить. И ещё он неким шестым чувством осознал, что она неравнодушна к нему, и большей частью её интересует его душа, как он всегда того и хотел. Когда она взяла его за ладонь, его словно пронзило электричеством, и внезапно цыганка заговорила тоном доброго друга, произнеся следующие слова:

– И будет наша жизнь омрачена

Из кубка глотками горького и кислого вина.

После этих слов Дерек проснулся, но они ещё какое-то время очень ясно раздавались в его ушах. Почти такими же словами однажды высказался один его хороший приятель экспромтом про одиночество, и барон прекрасно понял, что эти слова теперь пригрезились ему не случайно. Всю жизнь ему придётся страдать от одиночества, и с этим ничего не поделаешь. Такова его судьба. Или какой-то злой рок навис над ним.

Но вот, однако, и палаццио дожа. Его гондола остановилась сбоку от дворца. С этого краю почти никто не причаливал. Дерек грациозно поднялся на ноги и осмотрел свой костюм. Убедившись, что он так же идеален, каким и был, и поправив маску, он заплатил гондольеру и ступил ногами на относительно твёрдую поверхность.

– Приятных вам развлечений! – раздалось совсем рядом, причём в интонации чувствовалась некоторая доля насмешки.

Барон развернулся, намеренный узнать, кто позволил себе подобную дерзость, но поблизости никого не было, а гондольер уже отчалил. Конечно, это мог оказаться кто-то из других причаливших одновременно с ним гостей, но они, в основном, прибывали группами по нескольку человек. В конце концов, он убедил себя, что эти слова вовсе не предназначались ему, а могли быть сказаны кому угодно. Всё-таки маскарад, и люди, прячущиеся под масками, позволяют себе больше вольности, чем при обычных обстоятельствах.

Барон поспешил присоединиться ко входящим в палаццио. Он намеренно припозднился, чтобы прибыть не среди первых, а уже тогда, когда многие соберутся и начнётся празднество, и легко будет затеряться в толпе. Но, по-видимому, не он один так думал, потому что гостей всё прибывало и прибывало. И это не считая тех, кто какое-то время уже находился внутри.

Приглашений не требовалось. Вход на время вечерних мероприятий был свободным. Участие в маскараде мог принять любой желающий вне зависимости от своего положения, статуса, профессии или родины. На маскараде все маски были равны, поэтому во дворце дожа легче лёгкого было совершить задуманное: отомстить, признаться в любви, спустить всё состояние в карты и вновь отыграть его, заключить выгодную сделку, разоблачить кого-либо. Поэтому такая масса людей и стекалась сюда в этот час. Все надеялись благополучно разрешить свои дела. Крайне мало было таких, как барон фон Моргенштерн, который прибыл сюда единственно, чтобы развеять скуку.

Дож постарался на славу, зная, какое количество взыскательной публики к нему придёт. Одновременно играло несколько оркестров так, чтобы музыка постоянно была слышна вне зависимости от того, переходишь ли ты из зала в зал, ступил ли в патио или на один из многочисленных балконов или же решил прогуляться вдоль уединённых узких каналов, спрятанных в темноте, в приятной компании. Лакеи постоянно сновали туда-сюда в костюмах арапчат или слуг визиря в чалмах с перьями и крупным сверкающим фальшивым камнем: либо кроваво-алым рубином либо полным тайн ультрасиним сапфиром и разносили лёгкие закуски и деликатесы или напитки, которые будоражили душу и волновали ум. В больших залах, ярко освещённых до рези в глазах, гости могли предаться игровым развлечениям в компании; в уединённых кабинетах, где умеренное мягкое освещение создавало соответствующее настроение, можно было посекретничать либо открыть свои чувства; были и помещения с особыми световыми эффектами, где можно было предаваться необузданности своих желаний, не боясь бросить тень на свою репутацию.

Но всё же эти места были в первую очередь для тех, кто не желал отдаваться главному и основному занятию праздника – танцам. В основном же, чтобы показать себя и свой наряд и потанцевать вволю, сюда и прибывали. В первую очередь, конечно же, молоденькие хорошенькие женщины и юные щёголи. По большей части, это они занимали обширную бальную залу, одна стена которой представляла собой сплошную зеркальную поверхность, отполированную настолько, что нельзя было бы обнаружить ни единого дефекта, у противоположной стороны которой с потолка свешивались хрустальные нитки, которые отражало это самое зеркало и усиливало их блеск, отчего зала казалась шире и ярче, чем была на самом деле.

Но бальная зала являлась помещением для избранных. Прочие плясали в холле, размеры которого позволяли вместить всех желающих, так что уже при входе нужно было стараться не столкнуться с кружащимися в быстром темпе парами. Танцевали также и на первой площадке парадной лестницы. Вообще, пляшущих можно было встретить где угодно, потому что народ хотел веселиться, и энергия после выпитого и съеденного давала о себе знать. И, так как музыка была слышна отовсюду, танцевали там, где на данный момент им хотелось.