Пролог

Город никогда не спал по-настоящему. Даже в самый глубокий час ночи, когда люди прятались по норам, неоновые вены магистралей продолжали пульсировать, разгоняя по артериям кварталов электричество и страх. Где-то в Нижнем секторе, под мостом, который местные называли «Ржавый зуб», горел костёр. Пламя жадно пожирало остатки пластиковой тары, выкидывая в сырой воздух клубы чёрного дыма, пахнущего горелой синтетикой и отчаянием.

Я сидел на перевёрнутом ящике из-под патронов, привалившись спиной к ржавой опоре. Автомат лежал на коленях — старая добрая «калашка» без электроники, без умных прицелов, зато надёжная, как молоток. В этом городе молоток ценился выше любых имплантов. Импланты можно взломать, отследить, отключить. А хороший удар прикладом по голове работает всегда.

В ухе зудел старый нейрочип. Модель «Север-7», ещё армейская, списанная лет десять назад. Я купил его с рук у барыги на Свалке за пачку патронов и бутылку самопала. Чип не ловил сеть, не синхронизировался с городскими серверами, не навязывал рекламу и не передавал корпорациям мои биометрические данные. Зато иногда, в тишине, он начинал гудеть — низко, тревожно, будто кто-то пытался пробиться сквозь помехи, докричаться, предупредить.

Я привык и не обращал внимания. Глюки старого железа, не больше.

Рядом на ящике стояла наполовину пустая бутылка «Синтез-12». Я сделал глоток, поморщился. Пойло стоило три кредита за литр — дешевле воды. Его гнали из переработанных отходов и технического спирта, и вкус у него был соответствующий. Но пить это можно было только с перепугу или с отчаяния. У меня было и то, и другое.

Перепуг — потому что сегодня днём я видел, как над городом пролетело что-то, чему не место в небе. Огромная тень, закрывшая солнце на несколько секунд. Люди на улицах задирали головы, тыкали пальцами, но потом тень исчезла, и все решили, что показалось.

Отчаяние — потому что бежать было некуда, прятаться негде, а умирать неохота. Пятнадцать лет в этой помойке, пятнадцать лет я выживал, убивал, прятался, и зачем? Чтобы сдохнуть под мостом от передоза или пули какого-нибудь чистильщика?

В ухе снова заныло. Сильнее, чем обычно. Я потёр висок, но чип не унимался. Он пульсировал в такт с сердцем, и в этом пульсе мне слышались какие-то ритмы, почти слова.

— Гром.

Голос из темноты заставил меня напрячься. Рука сама скользнула к автомату, палец лёг на спусковой крючок. Я вслушался в шаги — тяжёлые, шаркающие, без попытки скрыться. Значит, свой или дурак.

Из-за бетонной опоры вышел Лысый. Мой заказчик. Человек с лицом, которое хотелось забыть сразу после встречи. Кривой нос, прищуренные глазки, на лбу татуировка — штрих-код. Сейчас такие носят многие, дешевле, чем чип идентификации. За две сотки тебе выжигают номер, и ты официально становишься собственностью корпорации. Лысый работал на всех сразу и ни на кого в отдельности. Такие долго не живут, но он держался.

— Работа есть.

— Опять? — я даже не пошевелился. — В прошлый раз ты сказал, что работа простая: сходить, забрать, принести. А я отстреливался от «Чистильщиков» полчаса и потерял два магазина. Патроны, между прочим, денег стоят.

— Это другое. — Лысый присел на корточки, протянул руки к огню. Пальцы у него дрожали. То ли от холода, то ли от страха. — Корпоративное. «Заслон» платит.

Я поднял бровь. «Заслон» — это не просто корпорация. Это оборонный концерн, который снабжает имплантами армию и полицию. У них свои лаборатории, свои заводы, свои отряды. Если они кого-то нанимают через таких шестёрок, как Лысый, значит, дело дрянь. Значит, свои руки марать не хотят.

— Сколько?

— Хватит, чтобы уехать из этого дерьма и купить новые импланты. Любые, какие захочешь. Глаза, руки, чипы — последние модели.

Я посмотрел на небо. Там, в разрывах туч, иногда мелькали звёзды. Но сегодня их не было. Только ровная, неестественная чернота. Ни огней аэрокаров, ни рекламных дронов, ни даже патрульных дирижаблей — пустота. Мёртвая, давящая пустота.

— Сначала расскажи.

Лысый покосился по сторонам, понизил голос:

— Сегодня ночью спутники засекли объект. Огромный. Он вышел из ниоткуда и завис над Тихим океаном. Никто не знает, что это. Армия поднята, но… — он запнулся, сглотнул. — Связь с Тихим флотом потеряна. Все корабли молчат. Радио, лазерная связь, квантовые каналы — ничего. Они просто исчезли.

— И при чём тут я?

— «Заслон» собирает группу. Нужны люди, которые умеют работать в зоне отчуждения. Ты бывший военный, у тебя старые импланты — они не светятся в эфире. И ты, говорят, везучий.

Я усмехнулся. Везучий. Если выживать в этой помойке пятнадцать лет, не имея ни крыши над головой, ни связей, ни нормального оружия — это везение. Если не сдохнуть от заражения, когда чип глючит, — это везение. Если не попасть под раздачу, когда корпорации делят сферы влияния, — это, мать его, везение.

В этот момент нейрочип взвыл. Не пискнул, не загудел — именно взвыл, как раненый зверь. Я схватился за ухо, согнулся пополам. Перед глазами поплыли образы: океан, чёрный, как смоль, и над ним — нечто, похожее на перевёрнутый город, только живой. Он пульсировал, дышал, и от него исходили волны, от которых плавился мозг. Я видел лица — тысячи лиц, искажённых болью, они тянули ко мне руки, и я чувствовал их страх, их отчаяние, их смерть. Они хотели, чтобы я помог. Но я не знал как.

А потом в этом кошмаре появилось оно. Огромный глаз, без зрачка, без ресниц, просто глаз, смотревший прямо на меня. И голос — низкий, вибрирующий, проникающий в самую душу:

— Ты… слышишь… помоги… нам…

— Гром! — Лысый тряс меня за плечо. — Ты чего? Эй! Гром!

Я открыл глаза. Боль утихла, но в голове осталось чёткое ощущение: что-то пришло. И оно не собирается уходить. И оно знает, что я здесь. И оно просило помощи. Но кто просит помощи у такого, как я? У наёмника без роду, без племени, с гнилыми имплантами и пустыми карманами?

— Где штаб «Заслона»? — спросил я, поднимаясь. Голос хрипел, во рту пересохло, в висках стучала кровь.

— В бункере под старым метро. Я провожу.

— Веди.

Костер догорал. Я наступил на угли, раздавил их подошвой армейского ботинка. Надо было идти. Но почему-то я оглянулся на небо. Там, где должна была быть луна, теперь пульсировало багровое пятно. Оно пульсировало в такт с моим сердцем. Или мне казалось?

Нейрочип затих, но гул в голове остался. Я подхватил автомат и зашагал за Лысым в темноту. Где-то в городе выли сирены — воздушная тревога, которую не объявляли лет двадцать. Люди выбегали на улицы, смотрели в небо, тыкали пальцами. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто стоял и смотрел.

А я шёл и думал: почему чип показал мне именно это? Почему эти лица, эти глаза? И почему я всё ещё жив, хотя должен был сдохнуть сотню раз?

Ответа не было. Был только холодный ветер, запах гари, тянущийся с побережья, и тяжёлое, давящее чувство, что всё только начинается.