Глава 1. Искусство уходить по-английски, когда ты бессмертен

Знаете, в чём главная проблема вечной жизни? Нет, не в том, что ты теряешь близких. Все мои близкие давно здесь, со мной. Кто-то в виде пыли в урне, кто-то шаркает по коридору, пытаясь вспомнить, как открывается дверь. Проблема в другом. В скуке. В той вязкой, тягучей, как могильная плесень, скуке, когда ты точно знаешь, что будет завтра. А завтра будет то же самое, что и вчера: сырость, сквозняк и идиоты.

Я сидел на своём троне. Звучит пафосно, правда? «Трон Некроманта». На деле это было чертовски неудобное кресло из базальта, от которого у меня вечно ломило поясницу. Хотя, казалось бы, чему там ломить, если я давно прогнал магией любые недуги? Видимо, фантомные боли совести. Или просто радикулит – единственное, что магия смерти не лечит.

– Кхм-кхм.

Звук напоминал скрежет вилкой по стеклу. Я открыл один глаз. Перед троном стоял Скункрот. Выглядел он, как всегда, отвратительно: клубень с лапками, который кто-то пожевал и выплюнул. Его черно-белый хвост дергался в нервном тике, а вокруг распространялось амбре, способное поднять мертвеца без всяких заклинаний.

– Чего тебе, корнеплод недогнивший? – лениво спросил я.

– Босс, там зомби опять застряли в текстурах реальности. Ну, в смысле, в стене. Трое. Головами.

– И?

– И они спорят.

Я вздохнул. Глубоко, театрально, так, чтобы даже факелы на стенах притухли.

– О чём могут спорить куски мяса без мозга, Скункрот?

– О геополитике, босс. И о том, чья нога вкуснее.

Вот оно. Момент истины. Тот самый щелчок тумблера в голове, который отделяет «ещё один плохой день» от «пошло оно всё к чертям собачьим». Я триста лет строил этот Некрополь. Я возводил шпили до небес, я плел интриги с демонами, я собирал коллекцию самых жутких тварей этого мира. И ради чего? Чтобы решать споры зомби о вкусовых качествах гнилых конечностей?

Я встал. Колени хрустнули так, что эхо разнеслось по тронному залу.

– Всё, – сказал я в пустоту.

К моей ноге тут же прижалось что-то жесткое и гремящее. Костяная Куропатка. Моё лучшее творение, если судить по уровню искренности. Она потерлась черепом о мой сапог и издала звук, похожий на «клац-клац-хррр». Она пыталась мурлыкать. Бедная птица думала, что она кот. Я почесал её по позвоночнику.

– Я ухожу, – сообщил я Куропатке.

Она наклонила голову набок, и из глазницы вывалился маленький камешек.

– Куда? – голос раздался откуда-то с потолка.

Потусторонний Шут висел вниз головой, зацепившись ногами за люстру из человеческих ребер. Его маска-улыбка, как всегда, бесила своей неизменностью.

– Туда, где нет плесени и вас, – честно ответил я. – В отпуск. Бессрочный.

Шут спрыгнул вниз, приземлившись абсолютно беззвучно, и тут же начал жонглировать тремя собственными пальцами, которые с легкостью отстегнул.

– О, драма! Трагедия! Король Лир бросает своё королевство! Зрители в шоке, занавес горит, актеры забыли текст! А кто будет кормить упырей? Кто будет подписывать накладные на поставку свежих трупов?

– Ты, – я ткнул в него пальцем. – Или Скункрот. Или бросьте жребий. Мне плевать.

Я направился к выходу. Мои шаги гулко отдавались в огромном зале. Ощущение было странным. Я ожидал… не знаю, грома? Молний? Что сам Некрополь взвоет, не желая отпускать хозяина? Вместо этого из темного угла выполз Морглинг. Мелкий, зеленый, липкий. Он смотрел на меня своими водянистыми глазами и жевал край собственного уха.

– Ты что-то забыл, хозяин? – проскрипел он.

– Нет, Морглинг. На этот раз я пытаюсь забыть. Всё это.

– Забыть – это вкусно, – облизнулся он. – Я могу помочь. Дай мне кусочек памяти? Ну, тот, где ты первый раз воскресил крысу, и она взорвалась?

Я прошел мимо, даже не удостоив его пинком. Внутри нарастало странное, пьянящее чувство. Свобода. Она пахла не ладаном и не серой, а пыльной дорогой и дешевым элем.

В коридоре, у самых выходных врат, дорогу мне преградило тусклое свечение. Червь Бездны. Он занимал почти весь проход, пульсируя, как гигантская вена.

– Уходишь… – его голос звучал не в ушах, а сразу в мозжечке, вызывая легкую тошноту. – Но каждое ухождение есть прихождение, Морвен. Покидая склеп, ты входишь в склеп мира. Ибо весь мир – суть могила, а мы в ней лишь опарыши…

– Слушай, философ хренов, – перебил я его, поправляя сумку на плече.

– Сдвинь свою философскую задницу в сторону.

Червь медленно, с осуждающим ворчанием, пополз влево.

Я толкнул тяжелые дубовые двери. Ржавые петли взвыли в последний раз. В лицо ударил яркий, нестерпимо живой солнечный свет. Он резал глаза, привыкшие к полумраку подземелий. Пахло травой, навозом и жизнью. Отвратительно. Восхитительно.

Я обернулся. В темноте дверного проема стояла моя «свита». Скункрот чесал задницу. Шут махал оторванной кистью. Куропатка пыталась взлететь, но только смешно подпрыгивала. А Морглинг уже доедал воспоминание о том, как я только что с ними попрощался.

– Не спалите хату, – бросил я им на прощание.

И закрыл дверь. Снаружи.

Тишина навалилась на меня, но это была другая тишина. Не мертвая. В кустах что-то стрекотало, где-то вдалеке мычала корова. Я сделал первый шаг по тропинке, ведущей прочь от моего величественного, мрачного, насквозь прогнившего дома.

Теперь я был просто Морвен. Турист. Безработный. И, кажется, впервые за триста лет, абсолютно счастливый идиот.

Только вот я не учел одного.

Дверь за моей спиной тихо скрипнула. Я замер. Послышалось знакомое «клац-клац-хррр», шлепанье мокрых лап и запах… о боги, этот запах.

Я не обернулся. Я просто ускорил шаг. Но топот множества ножек, лапок и ложноножек за спиной становился всё громче.

– Босс! – донесся жизнерадостный вопль Шута. – Мы посовещались и решили! Демократия – сила! Мы идем с тобой!

Я закрыл глаза и застонал. Черная комедия только начиналась.