Глава 1.

Мать, сидя у изголовья кровати, нежно касаясь головы своего сына, начала свой рассказ, поглаживая его волосы, как это делала когда-то с ней её собственная мать.

– Давным-давно, когда мир был охвачен огнем войны и туманом страха, все королевства были на грани разрушения. Злые силы, что восстали из тени и называли себя Даргуллы ступили на наши земли. Их сила была велика, их армия беспощадна. Во главе этих сил стоял жестокий вождь, Заррахил, чье имя наводило ужас на всех, кто слышал его. Его войска, охваченные злом и тьмой, сражались не только с людьми, но и с самим светом, пытаясь стереть всякую надежду с лица мира. Их оружие было смертоносным, а сердца полны ненависти и разрушения. Они не щадили никого и ничего.

Мать смахнула с глаз слезу, взглянув на сына, затем продолжила:

– Война была ужасной и жестокой. Поля сражений были покрыты кровью, и каждый день приносил новые потери. Весь мир казался поглощенным этим мракобесием. Но несмотря на разногласия, королевства, что когда-то враждовали между собой, объединились. Только так они могли сдержать Заррахила и его легионы. Когда над миром сгустилась тьма и даже само солнце отвернулось от земли, наши предки, подняли мечи и встретили ужас лицом к лицу, чтобы дать ему последний бой.

Она снова остановилась, чтобы мальчик мог представить себе, как ужасен был тот бой.

– Мы заплатили самую высокую цену за эту победу. Мы потеряли почти всё – наши земли и города были сожжены, наш народ сильно пострадал. Но мы не сдали наши земли. Мы не поклонились врагу. Вместе с другими королевствами, объединившимися для общего дела, мы смогли одержать победу. Самое важное, что мы уничтожили Заррахила и его легионы, что принесли тьму в наш мир.

Мать встала и взглянула в окно, где солнце медленно заходило за горизонт, словно символ конца старой эпохи.

– Многих пришлось похоронить на тех полях, но мы победили. Мы победили, потому что в тот момент мы стали единым народом. И несмотря на все страдания, это была победа для всего мира. Мы должны помнить об этом, чтобы всегда быть готовыми стоять друг за друга.

Она наклонилась, целуя его в лоб, и прошептала:

– И помни, сынок, никогда не сдавайся. Даже когда угасает последняя искра надежды, продолжай бороться – за землю, что взрастила нас, за тех, кого любишь, за честь, что передана нам кровью предков.

Алдерик резко проснулся, когда яркий свет проник через щель в шатре. Вокруг стояла тишина и только вдали доносился шум шагов солдат и глухие разговоры. Он лежал на жестком соломенном матрасе в углу большого шатра, и мгновенно понял, что это был всего лишь сон. Но реальность была ничуть не хуже. Война была здесь, среди них. Он потряс головой, пытаясь избавиться от воспоминаний о ночных кошмарах, где ему снова приходилось сражаться на передовой. Война с Валдорией была ужасной, и они были на грани решающего сражения. Алдерик быстро встал, его тело сразу стало напряженным, а глаза наполнились решимостью. Война не умела ждать. В воздухе уже витала эта жуткая аура, которая всегда сопровождала приближающуюся схватку. Из-за палатки доносились звуки команд, стук оружия, звуки механизмов, которые неуклонно подготавливали к битве. Алдерик едва успел открыть глаза, когда в ткань шатра просунулась широкая тень, и знакомый голос хмыкнул с насмешкой:

– Ты живой вообще? Сержант, а спишь почти до обеда… Какой пример ты, по-твоему, подаёшь воинам?

Гальт ввалился внутрь, как всегда, без приглашения, с ухмылкой до ушей. Алдерик приподнялся на локте и устало фыркнул:

– Ты, вроде бы, у меня в подчинении, но умудряешься постоянно меня поправлять. Ты точно рядовой?

– Конечно рядовой, – невозмутимо кивнул Гальт. – А кто же ещё? Король, что ли?

Он плюхнулся на скамью, вытянув ноги, и хлопнул по колену перчаткой.

– Ладно, сержант, хватит валяться. Есть разговор.

– Что у тебя? – зевнул Алдерик.

– Пошли в деревню, – Гальт подался вперёд, заговорщически понижая голос. – Она называется кажется… Лонвель. Наш отряд недавно проходил возле её окрестностей. Тихая, тёплая, с речкой и девками, которые не прочь разделить постель с храбрыми воинами. А то в лагере… – он скривился. – Тело ломит, вонь от костров и немытых вояк, а земля здесь твёрдая, словно совесть жреца. Хочется хоть раз проснуться не с седлом под боком, а подле пышногрудой красавицы.

Алдерик хмыкнул:

– До Лонвеля полдня скакать. Ты серьёзно готов столько трястись в седле ради пяти минут удовольствия?

Гальт возмутился:

– Говори за себя! Я, между прочим, прекрасный любовник. Девки потом сами на шею прыгают и просят ещё.

– Ну да-ну да, – протянул Алдерик с ленивой ухмылкой. – Помню мы были в Рейвхолле, кажется? Там ещё была девушка… как её там звали…

Он не успел договорить – Гальт резко махнул рукой:

– Ладно-ладно! Бывает и неудачный опыт!

На миг повисла тишина, после чего оба расхохотались. Смех вышел усталым, но настоящим – таким, каким смеются те, кто слишком близко ходит со смертью. Гальт потер подбородок и посмотрел на Алдерика серьёзнее.

– Мы снова идём в бой?

Алдерик помедлил, протирая лицо ладонью.

– Пока не знаю, – ответил устало. – Капитан Лауренс ещё не давал никаких указаний.

Гальт только фыркнул.

– Значит, снова ждём, пока верхушка решит, кому из нас умирать первыми.

Алдерик не ответил. Он поднялся с походной койки; доски под ним негромко скрипнули. Спина заныла – ночь на соломе и в сырости всегда напоминала, что тело уже не мальчишеское. Он потянулся к стойке, где висели его доспехи: потемневший от времени кожаный гамбезон с вшитыми пластинами, кираса цвета золота, латные наручи, сапоги, потускневшие, но всё ещё крепкие. Он начал облачаться. Сначала льняная рубаха, пропахшая потом и дымом костров. Потом мягкая поддоспешная подкладка. Затем он взял гамбезон, накинул на плечи – ткань грубо зашуршала.

– Потяни шнур, – буркнул он, не глядя.

Гальт подошёл, привычно встал сзади и начал затягивать шнуры. Руки у него были жилистые и уверенные. Он тянул их туго, стягивая пластины к телу, чтоб не болтались. Когда один узел затягивался, кожа поскрипывала. Алдерик молча терпел.

– Дышится? – спросил Гальт.

– Ты печешься обо мне, словно мать, – пробурчал Алдерик.

– Если бы я был тебе матерью, ты бы сейчас носил доспехи хоть немного чище, – хмыкнул Гальт и хлопнул по спине, проверяя крепление. – Давай кирасу.

Алдерик поднял тяжёлую металлическую пластину, пахнущую маслом и гарью. Гальт помог опустить её на плечи и принялся закреплять ремни сбоку. Металл холодил кожу даже через ткань. Каждая пряжка щёлкала, словно клыки зверя.

– Левый ремень перетянут, – кинул Алдерик.

– Просто кто-то, кажется, слегка раскабанел, – парировал Гальт, ослабляя его немного. Металл скользнул по предплечью и затянулся.

– Кто бы говорил, – резко ответил Алдерик.

Они вышли из шатра. Утренний воздух встретил холодом и запахом дыма, мокрой земли и каш, кипящих в котлах. Лагерь шевелился, как просыпающийся зверь: солдаты точили оружие, чистили доспехи, ругались, смеялись, таскали воду, тащили бочки. Всё жило, гудело и дышало.

Алдерик стоял на поле перед шатром, и его силуэт, освещённый тусклым утренним светом, словно вобрал в себя суть воинской чести и благородства крови. В нём было что-то от стали – холодная выправка, прямая спина, уверенность движений, но и нечто мягкое, человеческое, что отличало героя от убийцы. Его золотистые волнистые волосы средней длины, чуть спутанные ветром и сном, падали на лоб, словно отблески рассветного солнца на клинке. Они придавали его облику живое, почти юное благородство, будто память о тех днях, когда мир ещё не знал запаха крови.

Лицо Алдерика было красивым и мужественным, но не грубым. Чёткие черты – высокий лоб, прямой нос, крепкая линия подбородка – сочетались с мягкостью губ и взглядом, в котором теплилось то редкое спокойствие, что рождается не от жестокости, а от внутренней силы. Его глаза – холодно-голубые, будто глубины северного озера, – могли быть безмолвными часами, но стоило им ожить, как в них вспыхивала вся буря мыслей, чувств и сомнений. Казалось, за этой внешней сдержанностью скрывается человек, который привык больше слушать, чем говорить, и больше делать, чем обещать.

Алдерик был стройного телосложения – не громоздкий, как многие воины Драгхейма, привыкшие мерить силу весом мечей и тяжестью лат. Его тело было выточено движением, гибкое, точное и послушное воле. В каждом его шаге чувствовалась сила, подчинённая дисциплине, и спокойная уверенность того, кто знает себе цену.

На нём были облегчённые латные доспехи, сиявшие золотым отблеском, будто сами впитали свет дня. Их поверхность ловила утренние лучи, отражая их так, что вокруг, казалось, чуть светлее. Капа из плотной ткани спадала на плечи, подчёркивая осанку, но не сковывая движений. И в этом всём – от походной пыли на сапогах до лёгкого морщения у глаз – читалось не только благородство воина, но и усталость человека, который слишком рано научился понимать цену каждой жизни. На груди кирасы Алдерика сиял знак Великого Драгхейма – медведь, вздыбившийся во весь рост, будто готовый вырваться из металла в саму жизнь. Его лапы были раскинуты в яростном размахе, когти будто впивались в невидимого врага, а глаза, инкрустированные крошечными рубинами, вспыхивали пламенем при каждом отблеске света. В эти мгновения казалось, что зверь живёт – дышит гневом, хранит древнюю ярость королевства, выкованную в тысячах битв. На его поясе висел меч, старый друг, переживший не одно сражение. Рукоять, обтянутая потемневшей кожей, хранила следы времени, а лезвие, отполированное до зеркального блеска, отражало первые лучи утреннего света. На стальной поверхности был выгравирован герб – знак, сопровождавший Алдерика с самого начала войны. Когда он сжимал рукоять, казалось, что сам воздух замирал, признавая в нём того, кто привык идти вперёд, несмотря на боль и страх. Кожаные перчатки плотно облегали руки, усиливая хват и скрывая следы ран, оставшихся от старых сражений. Сапоги, удобные и лёгкие, были сделаны так, чтобы выдержать и марш по скалам, и бег по залитому кровью полю. В них ощущалась выучка воина, привыкшего полагаться не на удачу, а на собственное тело и холодный расчёт.

Гальт стоял рядом, внушительный и мрачный, словно сама тяжесть войны приняла человеческий облик. Его лицо было суровым, с резкими, мужественными линиями, в которых не осталось места мягкости. Высокие скулы и крепкий подбородок придавали ему вид человека, привыкшего смотреть опасности прямо в глаза. Шрам, пересекавший щеку, не портил его, а лишь напоминал, что за каждым движением стоит опыт, купленный болью.

Взгляд его был тяжёлым и внимательным, как у охотника, что оценивает добычу, прежде чем сделать шаг. Глаза, тёмные и глубокие, отражали внутреннюю силу и настороженность, словно он видел в каждом человеке возможного врага. Губы сжаты в тонкую линию, и даже в покое он выглядел так, будто готов в любой момент сорваться с места.

В нём чувствовалась дикая энергия, не приручённая и не подавленная дисциплиной. Его присутствие заполняло пространство, заставляя окружающих говорить тише, двигаться осторожнее. Гальт не нуждался в словах, чтобы внушать уважение. Всё, что о нём нужно было знать, читалось в его лице: решимость, сила и спокойная готовность к насилию, если оно потребуется. Гальт носил более тяжелые доспехи, выполненные из черного металла, с элементами грубого железа, что придавало ему вид непобедимого рыцаря. Латный нагрудник с небольшими зазубринами и следами от ударов, покрытый многочисленными вмятинами, вызывал ощущение, что он прошел через многие сражения и все ещё остался жив. Его вооружение было менее украшенным, чем у Алдерика, но не менее смертоносным – тяжелый меч с широким лезвием и прочные щитки на руке, которые сохраняли его в целости во время сражений. Шлем, открывающий лицо, но с защитной маской, придавал ему более устрашающий вид, как будто он мог выдержать любые удары, не потеряв своей стойкости. На груди был вырезан символ, указывающий на его принадлежность к элитной армии Драгхейма, но его внешний вид больше говорил о том, что он был ближе к простым воинам, чем к аристократам.

Они шли плечом к плечу – такой разный доспех, разный шаг, разная кровь, но одно пламя в глазах. В них было что-то, что редко встречается даже среди братьев: не дружба и не долг, а та тихая, несокрушимая связь, что рождается только в сражениях. Алдерик и Гальт напоминали два меча, выкованных в одном огне: один – прямой и холодный, другой – неровный, грубый, но такой же опасный.

Гальт вдруг остановился, поправил ремень на плече и бросил взгляд в сторону конюшен.

– Я совсем забыл… Похоже, на сладкую жизнь времени нет. Капитан Лауренс приказал мне проверить конный отряд: часть всадников до сих пор не выстроилась, у двоих коней хромота, трое вообще куда-то слиняли. Если я это не решу – капитан лично закопает меня под конюшней.

Он сказал это с усмешкой, но по глазам было видно: приказ серьёзный. Алдерик кивнул.

– Иди. Лучше дразнить медведя мясом, чем злить нашего капитана.

– Вернусь быстро, – пообещал Гальт, отступая на шаг. – Постарайся не ввязаться в драку без меня.

– Без тебя даже эля спокойно не выпить, – усмехнулся Алдерик.

– Вот и не пей. Жди меня.

Они обменялись коротким взглядом – и этого было достаточно. Гальт развернулся и исчез в шуме лагеря, растворяясь среди людей и стали. А Алдерик остался – и, странное дело, мир вокруг будто сразу стал тише.

Но лагерь вокруг бурлил, словно гигантский улей, потревоженный копьём. Воины метались между шатрами, натягивали ремни, точили клинки, седлали коней. Кто-то молился, кто-то смеялся, пытаясь скрыть страх. Кто-то сидел в тишине, глядя в землю, – и это молчание звучало громче всех криков.

В воздухе стоял шум, от которого дрожала земля. Скрежет брони, щёлканье пряжек, звон молотов по металлу, крики конюхов, лай псов, тяжёлый топот боевых медведей, которым надевали броню. Каждый звук был как удар колокола, возвещающий одно – грядёт бой.

Запахи смешивались в вязкий кокон: железо, кожа, зола от ночных костров, кислый пот, лошадиный дух, смола, которой пропитывали доспехи, чтобы они не гнили под дождём и кровью. Воздух был тяжёлым, будто его можно было резать ножом и глотать по кускам.

И всё же в этом хаосе чувствовался порядок – жестокий, неизбежный, как дыхание войны. Никто не говорил об этом, но все знали: скоро будет дан приказ. И когда он прозвучит, каждый пойдёт – не потому, что хочет, а потому что уже слишком поздно отступать. Где-то вдали ударил рог. Толпа замолкла – ровно на один вдох. А затем лагерь задвигался ещё быстрее, ещё яростнее. Смерть приближалась. И каждый чувствовал её по-своему.

Боевые медведи, могучие создания, вылуплявшиеся из самых суровых лесов Драгхейма, готовились к битве. На их мощные, покрытые жесткой шерстью тела натягивали тяжелые доспехи из черного металла, защищающие от ударов мечей и стрел. Латные пластины были закреплены вокруг грудной клетки, что давало им свободу движений, но в то же время обеспечивало защиту от ударов. На лапах медведей были одеты усиленные когти, вырезанные из редкого камня, добытого на горных хребтах королевства. Шлемы, увенчанные металлическими шипами, скрывали их могучие головы, а под ними горели яркие глаза зверей, которые отражали сущность того, для чего их тренировали – для войны. Четко продуманные маршруты для нападений на противника создавали мощную линию обороны. Медведи были не просто существами для устрашения – они становились воинами, не уступающими по жестокости и решимости своим человеческим собратьям.

Лошади, которых использовали для кавалерийских атак, тоже проходили через тщательную подготовку. На их телах крепились легкие доспехи, которые не ограничивали их в скорости, но защищали от ударов и стрел. Их гривы были собраны в косы, а крепкие сапоги были обиты железом для защиты от острых камней и лезвий врагов. Лошади ревели, ощутив, что сражение близится, и часто поднимали головы, как бы предсказывая будущее, которое они несут своим всадникам. Воины внимательно проверяли свои луки и копья, натягивали стрельные тетивы и цепляли тяжелые мечи на боковые ремни.

Необычное зрелище развернулось рядом с лагерем, где стояли величественные летающие корабли. Эти огромные судна, казавшиеся невероятными для человека, который привык к обычным кораблям, по-прежнему вызывали у Алдерика чувство недоумения. Он не мог поверить, что эти судна, которые обычно курсируют по водам, могут подняться в небо, преодолевая невиданные горизонты. Он еще помнил, как впервые увидел их в воздухе. Огромные белые паруса, сдутые ветром, и древесные корпуса, поддерживаемые огромными магическими камнями, взлетали, казалось, вопреки законам природы. Кажется, они все еще плевались огнем, разгоняя тех, кто сомневался в их возможностях.

Секрет этой магической силы, позволявшей кораблям покидать воду и возноситься в небеса, кроется в особом топливе – магическом геле – аэрите, который получают из редкой руды, добываемой в горах Великого Драгхейма и Султаната Аль-Захар. Эта руда, известная как алтерит, была столь мощной, что, переработанная в этот необычный гель, становилась источником огромной энергии. Аэрит был очень взрывоопасен, но для этих кораблей и других механических устройств он был необходим, как дыхание.

Мастера и инженеры работали с высокой концентрацией, заправляя гигантские судна аэритом, который принимал форму густого, светоотражающего вещества. Рабочие аккуратно заправляли им специальные резервуары внутри кораблей, где гель превращался в топливо, позволяя судну подниматься в небеса с оглушительным шумом, оставляя за собой ослепительный след.

Алдерик стоял, наблюдая, как воины заготавливают припасы. В этом моменте у него не было сомнений. Война снова пришла. Он медленно шагал по лагерю, в его глазах отражалась решимость. Он направился к своему коню, который стоял в тени под большим шатром, слегка вытягивая шею и нервно фыркая, ощущая приближение битвы. Конь был его верным спутником с самого начала его службы, и за эти годы они стали неразлучными.

Его имя было Тасар, и этот конь был настоящим олицетворением силы и выносливости. Тасар был крупным, массивным жеребцом с темно-серой шерстью, почти черной, которая переливалась под светом огня, как будто его тело было покрыто плотным слоем стали. Его мускулы, четко проступающие под кожаной защитой, были в отличной форме, словно его тело было выточено из камня, а не создано природой.

Шея коня была широкой и крепкой, с гладкой шерстью, которая переходила в густую гриву, густую и чёрную, как сама ночь. Уши его были настороженно прижаты, как у хищника, готового к нападению. Глаза Тасара – глубокие и умные – казались почти человеческими, в них отражалась не только мудрость, но и терпимость к жестоким испытаниям. Он доверял своему всаднику, как и тот ему.