Предупреждение

В произведении присутствуют сцены с участием несовершеннолетних, употребляющих алкоголь, а также эпизоды травли. Затрагиваются темы психического здоровья, амнезии, автокатастроф, насилия и нежелательных сексуальных домогательств.

Все имена, персонажи, места и события, упомянутые в книге, являются вымышленными либо используются исключительно в художественных целях. Любые совпадения с реальными людьми (живыми или умершими), организациями, событиями или локациями носят случайный и непреднамеренный характер.

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории Российской Федерации.

ГЛАВА I

Посвящается тем, кто был рядом с самого начала, и тем, кто нашёл меня на этом пути. Вы — моя опора, моё вдохновение и причина не сдаваться.

Последнее, что я помню, — шум.

Образы всплывают неясными вспышками, словно обгоревшие кадры испорченной плёнки. Большинство из них тёмные, искажённые, утонувшие в ночи и лишённые логики: ветка, царапающая лобовое стекло; тонкая трещина, бегущая по нему, как по льду; дрожащие пальцы, залитые кровью. Осколки моего отражения смотрят на меня с равнодушной жестокостью.

А звуки остаются отчётливыми. Стоит мне зажмуриться — и они возвращаются. Сначала визг шин, тщетно цепляющихся за мокрый асфальт. Затем сокрушительный хруст металла о металл. Щелчок: распахивается дверца машины. Звон: ключи, оставленные в замке зажигания, дребезжат в воздухе, натянутом, как струна. Голоса сливаются в какофонию, среди которой один — мой, искажённый и полный боли.

Резкий звук встряхиваемой пластиковой бутылочки с таблетками возвращает меня в реальность. Доктор Эллис сидит напротив, сжимая в ладони ярко-оранжевый контейнер. В кабинете тихо, все взгляды обращены на меня.

За окном нависли тяжёлые свинцовые облака, обещающие дождь. Вдалеке виднеются силуэты хвойных деревьев, размытые серым туманом. Рядом с кабинетом сад: возможно, весной он оживает и пестрит цветами, но сейчас, в это переходное, блеклое время, он кажется пустым и мрачным.

За месяц, проведённый здесь, я успела понять: неврологическое отделение — самое спокойное и приятное место в больнице Ривербриджа. Намного уютнее той палаты, где я впервые очнулась с чужим именем и лицами, которых не помнила. Или той зеркальной комнаты, где училась заново управлять собственным телом. Эта встреча — финальный этап, последняя ступень перед выпиской.

— Простите, — тихо произношу я, сбившись с мысли. — Я на секунду отвлеклась.

— Всё в порядке, — доктор Эллис улыбается мягко, с той вежливой сдержанностью, которая приходит с годами практики. — Информации действительно много. Именно поэтому ваша семья рядом: чем больше ушей, тем надёжнее.

Эвелин, моя мать — хотя пока это слишком громкое слово, — прилежно делает пометки в блокноте на коленях. Моя сестра Кэссиди сидит с другой стороны и молча кладёт ладонь мне на колено в знак поддержки.

— Как я уже говорил, — продолжает доктор, — вы продолжите приём этих препаратов. Они помогут улучшить концентрацию и поддержат восстановление памяти. От головной и мышечной боли можно принимать безрецептурные средства: ацетаминофен или ибупрофен.

— Как долго ей их принимать? — спрашивает Эвелин, слегка кивнув на бутылочку с таблетками. Её голос твёрдый, почти требовательный.

Я не понимаю: это забота или попытка контролировать ситуацию?

— Мы будем наблюдать за динамикой на следующих приёмах и при необходимости скорректируем схему, — отвечает доктор Эллис. — Пока что ежедневно перед сном.

— Думаете, я останусь такой навсегда? — спрашиваю я.

Тишина. Все снова смотрят на меня. В комнате повисает тяжесть, похожая на ту, что бывает перед грозой.

— Это временное состояние, не приговор, Далия, — говорит доктор и откладывает планшет с заметками. — Это только начало пути. Прогресс возможен, но он не всегда предсказуем.

На ветку у окна приземляется ворон, прячась под навесом от начавшегося дождя. Мать и сестра молчат.

— Как вообще мозг может просто взять и всё забыть? — шепчу я, сжимая в ладонях рукава толстого свитера и не отводя взгляда от чёрной птицы.

— Ваша процедурная память полностью сохранена. Как только вы вернётесь в привычную обстановку, многое начнёт всплывать само собой. Я почти уверен, что многое из прошлого снова станет узнаваемым, — он ставит бутылочку на стол и откидывается в кресле. — Разум — удивительная вещь. Это не значит, что ваш мозг всё забыл. Воспоминания никуда не исчезли: они просто заперты, и вы пока не можете найти ключ. Может быть, найдёте, а может, и нет. Моя задача — научить вас справляться с любым из этих вариантов.

Тошнота подкатывает к горлу, и я не уверена, что вызывает её: удар о руль, его слова или разрушительное сочетание того и другого. Проснуться в новой жизни и узнать, что ты едва не погибла, пугающе. Я не чувствую себя везучей — я чувствую себя проклятой.

Мне рассказали о происшествии просто, почти сухо: я была на вечеринке, уехала, врезалась в дерево. Нашли меня только утром, случайный прохожий.

Хотя в моей памяти всё происходит стремительно, за считанные секунды: звуки, обрывки образов. И каждый раз, когда я слышу этот рассказ, он кажется чужим. Словно трагическая история, которую я могла бы пересказать между делом, но никак не часть моей собственной жизни.

— Думаю, на этом всё, — говорит доктор. — Если только ты не хочешь о чём-то поговорить?

И хотя на языке пылает с десяток вопросов, я лишь качаю головой. Мы поднимаемся и направляемся к выходу. Я иду чуть впереди, словно тень, скользя по коридору. Эвелин задерживается: ей нужно поговорить с доктором наедине. Их голоса становятся приглушёнными. Кэссиди стоит рядом и не сводит с меня тревожного взгляда, будто боится, что я исчезну.

Наша внешняя схожесть — единственное, что убеждает меня в том, что они и правда моя семья: одинаковые карие глаза, тёмные волосы, смуглая кожа. Но я не помню ни дня из той жизни, что была до этой больницы и череды сеансов у невролога. Я даже не знаю, что они на самом деле обо мне думают.

Через несколько минут они присоединяются ко мне у стеклянных дверей. Мы молчим, глядя на дождь, и наконец выходим наружу. Капля падает мне на нос. Эвелин тут же пытается прикрыть нас своей сумкой, словно зонтом, но толку мало. К тому моменту, как мы подходим к машине, мои волосы уже влажные.

Когда мы катим по городу, я провожаю взглядом одинаковые, будто нарисованные под копирку, домики на фоне пышных гор. Пальцы судорожно сжимают ремень безопасности. Шины тихо шуршат по мокрому асфальту. С тех пор как я очнулась, солнце в Ривербридже так и не показывалось.

Эвелин говорит, что я жила здесь всю свою жизнь. Годы её скитаний по штату Вашингтон в итоге привели её в этот тихий городок среди лесов и гор. Ривербридж показался ей подходящим местом, чтобы пустить корни и растить семью.

— Вот твоя начальная школа, — говорит она, когда мы проезжаем мимо голубого здания с детскими рисунками на окнах. Дождь барабанит по старым металлическим конструкциям на площадке.

Всё продолжается в том же духе: она указывает на мрачный парк, где я якобы часто бывала, и на церковь у кладбища, куда мы приходили «по особым случаям». Кэссиди, сидящая сзади, подхватывает её рассказ, сопровождая каждый объект весёлой, почти заученной историей.

И всё же каждый дом, каждое дерево, каждая улица за окном кажутся мне новыми и чужими. Будто между мной и этим городом стоит стекло: тонкое, но непреодолимое. За ним — жизнь, которая, возможно, когда-то была моей.

Они стараются вернуть мне память, помочь вспомнить окружение. Но всё это лишь усиливает ощущение, что я здесь посторонняя.

Мы сворачиваем на Вудхэйвен-драйв и останавливаемся у дома ближе к концу улицы. Он большой, двухэтажный, с фасадом оливково-зелёного цвета и фигурной деревянной отделкой. Красная входная дверь, белые колонны и резной балкон придают ему вид старой викторианской сказки. По ступеням ведёт аккуратная лестница, поросшая плющом, а по периметру крыльца скользят тени от цветущих деревьев. В саду — пёстрая россыпь кустов и деревьев с красными и белыми лепестками, будто кто-то случайно пролил краску на зелень.

Эвелин глушит двигатель. В машине наступает полная тишина. Никто не двигается.

— Это твой дом, — говорит она, и в её голосе слышится неуверенность.

Я боялась этого момента.

Хотя Эвелин и Кэссиди почти всё время были со мной в больнице, жить под одной крышей с людьми, которые должны быть мне близкими, но ощущаются чужими, совсем другое. По ощущениям, они ничем не отличаются от врачей и медсестёр, приходивших в палату вручить таблетки или разбудить меня на осмотр.

Эвелин открывает входную дверь, и я следую за ней внутрь. Едва мы переступаем порог, из глубины дома с лаем вылетает собака. Сердце подскакивает, пульс учащается. Чёрно-белый бордер-колли с рычанием бросается ко мне и встаёт лапами на ноги. Кэссиди с трудом оттаскивает её за ошейник, приговаривая что-то успокаивающее.

— Прости! — восклицает она. — Рокси тебя явно недолюбливает, но обычно она тише.

— Кэссиди, — строго говорит Эвелин, — я же просила тебя вывести Рокси перед выходом.

— Наверное, Логан впустил её, — бормочет сестра и виновато бросает на меня взгляд.

Кэссиди старше меня всего на пару лет. Мне рассказывали, что в детстве нас часто принимали за близняшек, но теперь мы совсем разные. Я, кажется, больше похожа на маму — у нас одинаковый тонкий нос и выразительные скулы.

Эвелин берёт собаку за ошейник и уводит её к стеклянным дверям, выпуская во двор. В кухню, слегка спотыкаясь, вбегает парень с немного растерянным видом. У него мягкие черты лица и добрый, открытый взгляд. Чёрные волосы, лишь на тон темнее кожи, коротко подстрижены.

— Это мой парень, — объясняет Кэссиди. — Пока живёт с нами. Временно. Пока ищет жильё.

Он подходит ближе и протягивает руку:

— Логан. Прости за собаку.

С плеч будто спадает напряжение. Он первый, кто не выглядит неловко, глядя на меня. Не перегибает, не старается угодить, не делает из моего состояния трагедии. Просто человек.

— Приятно познакомиться, — отвечаю я, пожимая его руку. — Снова.

— Рад, что ты вернулась, — говорит Логан.

Я уже слышала о нём немало: стоило разговору в машине хоть немного замедлиться, и Кэссиди неизменно начинала рассказывать о нём. Но в больницу он с ней ни разу не приезжал. Логан задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно, и я чувствую, как лицо наливается жаром. Эвелин касается моего плеча, не замечая неловкости:

— Пойдём, я покажу тебе дом.

Оставив их позади, она проводит для меня короткую экскурсию. Дом уютный и наполненный жизнью. В нём чувствуется время, истории, память. На стенах висят семейные фотографии в резных рамках, на диванах лежат связанные вручную пледы. В комнатах преобладают тёплые винные и оливковые оттенки. Полы слегка поскрипывают, а оконные рамы будто хранят запах старого дерева и садового воздуха.

В этом доме есть что-то от старинной лесной хижины и викторианского коттеджа: тепло, тяжёлые портьеры, приглушённый свет, витражные вставки в стёклах. На подоконниках выставлены глиняные горшки с фиалками, а над лестницей висит люстра, словно из старого театра.

Мою комнату она оставляет напоследок. Мы поднимаемся на второй этаж, и даже такой короткий подъём утомляет меня. Эвелин останавливается у двери в конце коридора. Когда она берётся за ручку, я невольно задерживаю дыхание.

Комната залита мягким светом гирлянды, развешанной над кроватью. Огоньки мерцают, как звёзды. На тумбочке работает диффузор с лавандой, и аромат наполняет пространство так, что плечи сами собой расслабляются. В углу стоит белый письменный стол. При виде ноутбука внутри что-то ёкает: возможно, в нём спрятаны ответы. Напротив кровати — целая стена, усыпанная фотографиями. Чужие лица, эмоции, моменты — доказательства чьей-то жизни, к которой я сейчас не имею доступа.

Комната красивая. Очень. Но она не моя.

Надежда на возвращение памяти ускользает, как вода сквозь пальцы. В глазах предательски тяжелеет разочарование.

— Здорово, — выдавливаю я.

— Я оставлю тебя наедине, — говорит Эвелин.

— Спасибо, Эвелин, — произношу я впервые, обращаясь к ней по имени. И только заметив выражение её лица, понимаю, что допустила ошибку.

— Всё в порядке, — отвечает она, и голос едва заметно дрожит. — Я буду внизу. Если что, зови.

Она быстро выходит, оставляя меня одну. Я подхожу к стене с фотографиями, надеясь отвлечься от неловкости. С того момента, как мы оказались под одной крышей, напряжение только растёт. Трудно поверить, что когда-нибудь всё это станет нормальным.

Фотографий так много, что взгляд не может зацепиться ни за одну. Большинство снято в переполненных гостиных. На многих у меня в руке красный пластиковый стакан: я смеюсь, позирую, держусь за плечи одних и тех же людей — ослепительной блондинки с улыбкой, словно сошедшей с рекламного билборда, парня с кудрявыми волосами, который то приобнимает меня, то смотрит с обожанием, будто я центр его мира, и крепкого широкоплечего парня в спортивной куртке с глуповатой ухмылкой. Целая галерея лиц без воспоминаний. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова стать этой девушкой. И не уверена, хочу ли.

Раздаётся стук в дверь. Я вздрагиваю, сердце пропускает удар.

— Входи, — говорю, опускаясь на край кровати.

Дверь медленно открывается, и в проёме появляется Логан. Он замирает, увидев моё лицо, и неловко прячет руки в карманы.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечаю спокойно.

Он воспринимает мой тон как приглашение и подходит ближе, садясь рядом. Между нами остаётся небольшое расстояние.

— Как ты себя чувствуешь?

— Знаешь, мне уже столько раз задавали этот вопрос, и я до сих пор не знаю, как на него ответить. — Между нами повисает короткая пауза. — Даже если бы я понимала, что чувствую, не уверена, что смогла бы выразить это словами.

Он кивает.

— Даже представить себе не могу.

— Мы были близки?

— Да. — Он даже не раздумывает. — Ты одна из моих самых близких друзей.

— Правда? — я чуть поворачиваю голову, указывая подбородком на стену с фотографиями. — Это действительно я?

— В основном да, — отвечает он. — Ты всегда была в движении. Всё время где-то, с парнем, с друзьями, чем-то занималась… чем бы ты там ни занималась. Кажется, тебе нравилось быть непредсказуемой.

Я смотрю на снимок, где смеюсь, обняв людей по обе стороны. На фото у меня такие живые глаза — совсем не как сейчас.

— Но с семьёй у тебя были сложности. Здесь часто вспыхивали ссоры.

— Звучит как мечта, — говорю я с сарказмом, и он невольно усмехается.

— Ты классная, — уверяет он.

— Ну хоть с тобой мы ладили. Приятно знать, что я была не врагом номер один.

Он прячет улыбку и откашливается, будто пытается скрыть смех. Не знаю почему, но рядом с ним мне легче всего. С тех пор как я очнулась, это первый момент, когда я чувствую себя более-менее спокойно. С ним не так неловко, не так напряжённо. Я верю, что мы действительно были близки. Он ощущается знакомым куда сильнее, чем кто-либо другой. Может, у меня и правда были натянутые отношения с матерью и сестрой. Может, поэтому рядом с ними я чувствую себя… чужой.

— А каково это? — вдруг спрашивает он.

— Потерять память?

Он кивает.

— Будто я влезла в чью-то жизнь, — говорю я после паузы, — и теперь должна подхватить её с того места, где она остановилась. Только я даже не знаю, что было до того, как очнулась здесь. — Я киваю в сторону стены с фотографиями. — Все ждут, что я буду той самой девушкой, а я даже не знаю, кто она. Не узнаю её. И всё, что могу, — только разочаровывать всех. Я постоянно чувствую вину… за то, что не соответствую ожиданиям.

— Стоп. — Логан перебивает меня и кладёт ладонь на мою руку. — У тебя нет ни единой причины чувствовать вину. Это не твоя вина. Ты этого не выбирала.

Это первые такие слова, что я слышу. И только теперь понимаю, как отчаянно нуждалась в них.

— Не знаю почему… но мне кажется, что я могу тебе доверять. Доверяю, что ты скажешь мне правду.

— Конечно, — отвечает он, чуть сжимая мою руку. — Спрашивай что угодно.

— Спасибо, — шепчу я, опуская взгляд на наши переплетённые пальцы.

— Я так рад, что ты дома, — едва слышно произносит он, отпуская мою руку.

Следующее движение — слишком быстрое. Он берёт меня за лицо, его ладони ложатся на мои щёки. По спине пробегает электрический разряд. Он наклоняется ближе, и я замираю. На мгновение будто всё замедляется: дыхание, мысли, время. Но в следующую секунду в голове вспыхивает холодный свет. Всё становится предельно ясным.