1 Сказ о том, как явилась в мир Та, Что Носит Белую Шубу

Из долины Десяти Тысяч Цветов, что лежит у подножия хребта, где облака разбиваются о камни, начинается это повествование. Записал сказитель Бай-Юань со слов столетней травницы, чей род уходит корнями в те времена, когда люди ещё не знали счёта годам.

В стародавние времена, когда горы были повыше, а небо ближе к земле, стояла в восточных пределах удивительная долина. Называли её Хуацзе – Земля Цветущего Бамбука. И было то место благословенно: реки там текли молочные, а берега у них были кисельные. Только не ищите эту долину на современных картах – ушла она под землю, когда рассердились боги на людскую гордыню. Но до того, как уйти, породила она много чудес.

Окружена та долина была девятью хребтами, словно ладони, сложенные для защиты. С востока поднимались Чёрные Скалы – такие отвесные, что даже горные козлы срывались с них, заглядевшись на облака. С юга тянулись Леса Вечного Тумана, где днём и ночью бродили духи умерших предков, не находящих покоя. С запада простиралась Равнина Плачущих Ветров, где каждый камень помнил древние битвы. А с севера, откуда приходят холода, стояли горы, покрытые вечными снегами, и звали их Зубы Небесного Дракона.

В той долине жило племя охотников и собирателей трав. Небольшое племя – всего-то триста семей, но такое древнее, что никто не помнил, откуда они пришли. Сами они говорили, что их прародительница была дочерью Луны и тигра, оттого и силу имели особенную: мужчины в этом племени могли смотреть на солнце не щурясь, а женщины – заговаривать раны так, что те заживали за ночь.

Жили они в домах из тёмного дерева, крытых дранкой из лиственницы. Дома ставили на сваях – чтобы звери не забредали, и чтобы духи земли не беспокоили спящих. Каждое утро старейшины поднимались на самую высокую площадку и смотрели на дым: если дым от очагов поднимался ровно вверх – день будет добрым, если вился и метался – жди гостей из гор.

В центре селения стоял Дом Собраний – огромное строение без стен, только крыша на тридцати трёх столбах, каждый из которых был вырезан в виде то воина, то зверя, то птицы. Под этой крышей решались все важные дела, вершился суд, праздновались свадьбы и провожали умерших в последний путь.

А вокруг селения, на пологих склонах, росли целебные травы. Их здесь было столько, что сами названия не помещались в памяти человеческой: вот трава, что лечит от лихорадки (цветёт раз в семь лет, искать надо в полнолуние под корнями старых лиственниц); вот корень, дающий силу мужчинам (если правильно приготовить и нужное слово сказать); вот цветы, от которых женщины рожают близнецов (только собирать их надо непременно левой рукой, а правой держаться за ветку берёзы, иначе сила уйдёт в землю).

В этом племени и родилась та, о которой пойдёт речь.

Осень в тот год выдалась необычная. Обычно в десятом месяце уже выпадал снег, реки сковывало льдом, и люди сидели по домам, греясь у очагов и пересказывая старые истории. Но в тот год снег не шёл. Стояла тёплая, сухая погода, какой старожилы не припомнили за три поколения.

Старейшины забеспокоились: такое тепло перед зимой – дурной знак. Собрали совет, пригласили шамана по имени Ху-Да, что значит Тигриный След. Был тот шаман древен настолько, что сам не помнил своего возраста. Говорили, он ещё помнил те времена, когда по этим горам бродили мамонты – огромные мохнатые звери с бивнями в три обхвата.

Вошёл Ху-Да в Дом Собраний, опираясь на посох из человеческой берцовой кости, обмотанный шкурой чёрного соболя. Сел на самое почётное место, закурил трубку, долго молчал, пуская дым к небу.

– Ждите, – сказал наконец. – Скоро родится та, что изменит всё.

И ушёл в свою пещеру, никому больше не сказав ни слова.

В ту же ночь в семье охотника по имени Чжао-Ху – Тигр Чжао – начались роды. Жена его, молодая женщина по имени Ланьюй – Голубой Нефрит, мучилась уже вторые сутки. Повитухи сбились с ног, жгли особые травы, били в бубен, призывая духов-помощников, но ничего не помогало. Ребёнок не хотел выходить.

На исходе второй ночи, когда все уже отчаялись и готовились к самому худшему, небо вдруг озарилось странным светом. Люди высыпали из домов и увидели: с восточной стороны, прямо над Чёрными Скалами, загорелась звезда. Да не простая – хвостатая, длиной в три луны, и цветом белая, как молоко.

– Ой-ой, – зашептали старухи, закрывая лица руками. – Не к добру это. Хвостатая звезда – к войне, к мору, к смене династий.

– А может, к рождению великого воина, – возражали мужчины, но тоже без уверенности.

А в это время в доме Чжао-Ху произошло чудо. Как только звезда зажглась, ребёнок сам вышел на свет – без крика, без плача, словно всю жизнь только и ждал этого момента. Повитуха подхватила младенца, перерезала пуповину нефритовым ножом – только такими ножами разрешалось резать пуповину у детей этого племени, чтобы душа не убежала через железо, – и вдруг вскрикнула.

Девочка.

Но не просто девочка. На спинке, там. где кончается позвоночник, белело маленькое пятнышко шерсти. Самой настоящей шерсти – мягкой, пушистой, белой как первый снег.

– Ой-ой-ой, – повторила повитуха и чуть не выронила младенца.

Прибежал Чжао-Ху. Увидел жену с ребёнком, увидел хвостик на спине – и побледнел.

– Зверёныш, – прошептал он. – В моём доме родился зверёныш.

Наутро пришли старейшины. Долго сидели в доме, пили чай из сушёных ягод, смотрели на младенца. Девочка лежала в колыбели из берёсты, вышитой оленьим волосом, и не плакала. Только смотрела на стариков немигающим взглядом – и от этого взгляда у самых старых мурашки бежали по спине.

– Странная, – сказал один. – Слишком спокойная. Новорождённые так не смотрят.

– А ты посмотри на её зрачки, – прошептал другой. – Вон, на свету-то видно: они жёлтые. Почти золотые. У людей таких не бывает.

Позвали шамана Ху-Да. Тот пришёл, долго смотрел на девочку, потом попросил развернуть её и осмотрел ее всю. Пощупал шерсть на спинке. Понюхал – да-да, понюхал, припав носом к комочку шерсти.

И вдруг засмеялся. По-старчески хрипло, но весело.

– Глупцы, – сказал он старейшинам. – Вы думаете, это проклятие? Это дар. Сама Небесная Лисица отметила эту девочку. Она будет великой колдуньей. Она будет ходить к богам на пиры. Она переживёт всех нас и наших правнуков тоже.

Старейшины переглянулись. Небесная Лисица – Тяньху – существо из древних легенд. Говорили, что когда лисица живёт тысячу лет, у неё вырастает девятый хвост, а шерсть становится белой, и тогда она может подниматься на небо и сидеть рядом с богами. Но чтобы человек родился с отметинами Небесной Лисы… такого не бывало.

– Что же нам делать? – спросил главный старейшина.

– Растить, – ответил Ху-Да. – Учить. И молиться, чтобы она оказалась добрее, чем мы заслуживаем.

С этими словами шаман ушёл, оставив старейшин в недоумении и страхе.

Девочку назвали Байху – Белая Лиса. Имя дали не сразу, а только на седьмой день, когда по обычаю полагалось нарекать новорождённых. До седьмого дня у ребёнка вообще не было имени – боялись, что злые духи украдут его, узнав, как звать.

На седьмой день устроили большой праздник. Пригласили всю деревню, зарезали трёх баранов, выставили три бочонка рисового вина. Шаман Ху-Да совершил обряд: обвёл вокруг девочки круг из горящих можжевеловых веток, трижды окропил её водой из семи источников и прошептал над ухом имя – то самое, с которым она должна была прожить жизнь. Какое имя шепнул – никто не услышал, а спрашивать не положено. Людям же объявили: отныне звать её Байху.

Росла девочка не по дням, а по часам. В три месяца уже сидела, в полгода – ходила, а в год говорила так чисто, будто всю жизнь только и делала, что разговаривала. Мать дивилась, отец побаивался, а соседи крестились и плевали через левое плечо, завидев Байху.

Самым странным было то, что Байху почти не плакала. Упадёт, расшибет коленку до крови – сожмёт губки, посидит, встанет и дальше побежит. Заболеет – сама к матери принесёт нужную травку и показывает: вот эту свари, вот эту приложи. Ланьюй сначала думала – случайность, потом поняла: дочь знает.

И ещё: любила Байху сидеть на пороге дома и смотреть на горы. Могла просидеть так полдня, не шелохнувшись, только глазами водя по склонам. Мать зовёт есть – не идёт. Отец кричит – не слышит. А как стемнеет, встанет, потянется и скажет:

– Сегодня духи на перевале костры жгли. Спорят о чём-то. Громко спорят, аж искры летят.

– Какие духи, доченька? – спрашивала мать, холодея.

– А вон те, с Чёрных Скал. Старый дух, тот, что похож на козла, говорит, что надо людям мор наслать за то, что они на его охотничьи угодья заходят. А молодой, который с рогами оленя, спорит: не надо, говорит, они жертвы приносят, надо уважить.

Ланьюй молилась, чтобы дочь её была просто фантазёркой, а не той, кого она боялась в ней видеть.

Но ее молитвы не могли уже ничего изменить.

В три года Байху впервые ушла из дома. Хватились только к вечеру – нет девочки. Всё селение на уши поднялось, с факелами горы обшарили, в пропасти заглянули – нет нигде. Уже и шаман бубен надел, собирался в мир духов отправляться, спрашивать, куда ребёнка дели, как вдруг Байху сама явилась. Идёт по тропинке, в руках букет каких-то невиданных цветов, а с ней – огромный снежный барс, и идут они рядышком, как старые друзья.

– Ты где была?! – кинулась к ней мать, забыв от страха про барса.

– На пир ходила, – ответила девочка спокойно. – Духи звали. Там вкусно кормят медом. Вон, цветов дали с собой.

Барс лизнул девочку в макушку и неторопливо ушёл в темноту. А Байху отдала матери цветы, зевнула и отправилась спать, как ни в чём не бывало.

С той поры такие уходы стали привычными. Раз в месяц, в полнолуние, девочка исчезала. Иногда на ночь, иногда на три дня. Возвращалась всегда с подарками: то камень какой-то светящийся принесёт, то траву, какой в их горах отродясь не росло, то перо птицы, которая водится только за девятью хребтами. А однажды пришла с маленькой жемчужиной во рту – выплюнула на ладонь матери и говорит:

– Это тебе. Духи сказали, ты хорошая. Пусть, говорят, у тебя глаза никогда не болят.

И ведь правда: после того как Ланьюй подержала жемчужину во рту одну ночь, глаза у неё перестали слезиться. И видеть стала лучше, чем в молодости.

Старейшины, узнав о таких делах, собрали новый совет. Пригласили Ху-Да, который к тому времени совсем одряхлел и едва ходил, но память хранил ясную.

– Что будем делать? – спросили. – Растёт колдунья. Сил набирается. Скоро нам с ней не совладать.

А Ху-Да усмехнулся в редкую бородку:

– А вы пробовали с ней совладать сейчас? Пробовали запретить? Пробовали наказать?

Старейшины молчали. Пробовали, конечно. Байху выслушивала их строгие речи с вежливым вниманием, кивала, обещала больше так не делать – и в следующее же полнолуние исчезала.

– Вот то-то, – сказал шаман. – Не совладать нам с ней. Она не наша. Она – богов. Наше дело – не мешать. И молиться, чтобы она нас не забыла, когда вырастет.

С малых лет Байху отличалась особым пристрастием к нарядам. Обычные дети в племени ходили в том, что мать сошьёт из выделанной кожи или грубой домотканой материи – лишь бы тепло и удобно. Байху же капризничала.

– Не хочу это, – говорила она, отодвигая расшитую оленьим волосом рубашку. – Оно пахнет… людьми.

– А чем же должно пахнуть? – изумлялась мать.

– Ветром. И снегом. И тем, что выше облаков.

И Ланьюй, вздыхая, перешивала, добавляла, перекраивала. А Байху стояла рядом и подсказывала:

– Здесь вышей не оленя, а лисицу. Белую. Тонкими нитками, шёлковыми. Нет у нас шёлку? А у кого есть?

Шёлку в племени, конечно, не было. Торговые караваны заходили сюда раз в несколько лет, да и то не всегда. Но Байху однажды принесла откуда-то моток тончайших белых ниток, что переливались на свете, словно рыбья чешуя.

– Откуда? – ахнула мать.

– Луна дала, – ответила дочь. – Сказала, что мне к лицу будет.

Мать помолилась и принялась за вышивку.

К двенадцати годам Байху одевалась так, что на неё оборачивались даже приезжие купцы, повидавшие не одну красавицу в мире. Носила она длинные халаты из тонкой шерсти, перехваченные поясами, расшитыми бисером и маленькими бубенчиками. Шапки предпочитала лисьи – из меха белой лисицы, которой в их горах отродясь не водилось, но откуда-то он у неё появлялся. На шее носила ожерелья из необычных камней: одни светились в темноте, другие меняли цвет в зависимости от погоды, третьи и вовсе, говорят, умели предсказывать будущее – если на них долго смотреть, можно было увидеть, что случится завтра.

Особенно берегла Байху одну вещь – маленькое зеркальце из полированного нефрита, оправленное в серебро. Никому не давала в него смотреться, даже матери. И прятала так, что никто не мог найти.

– В этом зеркале, – говорила она, – видна моя настоящая сущность. Если человек в него посмотрится, он либо умрёт от страха, либо сойдёт с ума от восхищения. Ни того ни другого я не хочу.

Волосы у Байху были чёрные, как смоль, и длиной до самых пят. Заплетала она их в сложные косы – по-праздничному могла и семь косичек заплести, и девять, и даже тринадцать, перевивая их цветными шнурами и бусинами. А в дни полнолуния распускала волосы и ходила так, и тогда все замечали: от её головы исходит слабое свечение. Будто лунный свет запутался в прядях и не хочет уходить.

Обувь Байху носила особенную: сапожки из мягкой кожи, подбитые мехом, но без твёрдой подошвы. В таких можно было ступать бесшумно, как лисица, и чувствовать землю каждой клеточкой ступни.

– На что тебе? – спрашивали подруги, которые путались в своих грубых унтах.

– А ты прислушайся, – отвечала Байху. – Земля говорит. По-разному говорит. Вот здесь, где мы стоим, она сердится: мы наступили на муравейник. А вот там, у ручья, она смеётся: там водяной с русалками в прятки играет. Разве не слышишь?

Подруги не слышали. Им казалось, Байху просто шутит или притворяется. Но когда они наступали на муравейник, муравьи кусали их больно, а Байху обходила все опасные места за версту, даже не глядя под ноги.

К пятнадцати годам Байху поняла: того, что она знает, мало. Духи гор открыли ей многое, но их знания были беспорядочны, как камни в осыпи. Нужен был порядок. А для этого требовался наставник – человек, который прожил долгую жизнь и накопил мудрость, которую можно передать словами.

Она спрашивала у стариков в селении – те качали головами. Спрашивала у приезжих купцов – те отмахивались и отворачивались. Спрашивала даже у вражеских лазутчиков, которых иногда ловили в горах, – те плевали в её сторону и отказывались говорить.

Тогда Байху отправилась к Ху-Да. Старый шаман уже почти не вставал с лежанки, питался одним козьим молоком и наговорами, но разум сохранял ясный.

– Знаю, зачем пришла, – прошамкал он, едва Байху переступила порог его пещеры. – Учителя ищешь.

– Да, дедушка, – поклонилась Байху. – Научи меня.

– Я не могу, – вздохнул Ху-Да. – Слишком стар. Силы ушли. То, что я знаю, тебе не нужно: это знания для обычных шаманов, для тех, кто лечит людей и разговаривает с духами предков. Тебе нужно другое.

– А кто может научить другому?

– Есть один, – прошептал шаман, оглядываясь, будто боялся, что их подслушивают. – Великий маг. Чанчуб-Дордже. Слышала?

– Нет.

– И не мудрено. Он ушёл из мира семьсот лет назад. Затворился в пещере в горах Куньлунь. Говорят, достиг такого просветления, что может останавливать время и разговаривать с богами без посредников. Но к нему трудно попасть. Очень трудно.

– Где эти горы? – спросила Байху, и глаза её зажглись жёлтым огнём.

– Далеко. На запад идти три года. Через пустыни, где песок поёт по ночам, через реки, где вода течёт вверх, через перевалы, где ветер сбивает с ног даже каменных истуканов. И это ещё если духи пропустят. А они пропустят не каждого.

– Меня пропустят, – уверенно сказала Байху. – Я договорюсь.

Ху-Да долго смотрел на неё, потом кивнул.

– Может, и договоришься. Только знай: когда найдёшь его, не будь слишком настойчива. Такие люди, как он, не любят, когда их торопят. И ещё… – шаман замолчал, словно раздумывая, говорить или нет.

– Что ещё, дедушка?

– Он может полюбить тебя. А ты можешь полюбить его. Но помни: его сердце – не игрушка. Если попросишь – отдаст. А ты возьмёшь? И что тогда с тобой станется?

Байху засмеялась – серебристо, как ручей по камням.

– Сердце старого мага? Зачем оно мне? Мне его знания нужны, а не сердце.

– Всё может измениться, – вздохнул Ху-Да. – Иди, девочка. И пусть духи гор хранят тебя.

Собралась Байху в дорогу быстро. Матери сказала, что идёт на три дня – травы собирать. Отцу ничего не сказала – он бы не понял. Взяла с собой только самое необходимое: гребень из рыбьей кости, нефритовое зеркальце, мешочек с сушёным мясом и флягу с водой. И ещё – белую лисью шкуру, подаренную духами в детстве. Накинет её на плечи – и сразу становится легче идти, ноги сами несут.

Путь её длился не три года, как предсказывал Ху-Да, а всего три месяца. Потому что Байху шла не обычными тропами. Там, где кончалась земля, она ступала на облака. Там, где вставали горы, она проходила сквозь них, как сквозь туман. Там, где ревели песчаные бури, она закутывалась в лисью шкуру и становилась невидимой для ветра.