Всем тем, кто потерял своё третье дыхание.

Пролог

— Я на перекур! — кричу ученику, который сейчас переодевается для тренировки. Голос отскакивает от плитки и глухо возвращается обратно.

На улице свежо. Прохладный октябрьский воздух обдаёт лицо, остужает разгорячённое после занятий тело. Я выдыхаю чуть глубже, чем нужно, будто пытаюсь вместе с воздухом вытолкнуть из себя всё лишнее.

Обнаружив, что пачка сигарет пуста, внутри закипает злость. Резко встряхиваю её, словно сигареты могут появиться из ниоткуда. Пусто. Приходится сорваться на этом бесполезном куске картона. Кулак мнёт упаковку так, что та хрустит, прогибается, впивается острыми краями в ладонь.

Никогда не курил. Был спортсменом до мозга костей. А потом всё полетело к чертям.

Сначала я пристрастился к горячительным напиткам, но быстро понял, чем это закончится. Пару раз едва не проспал утренние тренировки, приходил с тяжёлой головой, с привкусом металла во рту. Ещё немного — и вылетел бы с работы. Пришлось выбрать меньшее из зол — сигареты.

Скоро будет год, как Бу уехала со своим парнем. С тем, чей брат виновен в том, что наша семья едва устояла на ногах. Она выбрала его, а не семью. Просто взяла и ушла, будто так и надо.

Меня разрывало на части. А её ежедневные сообщения, где она писала, что любит меня, выводили ещё сильнее. Телефон в руке вибрировал, экран загорался, и с каждой строчкой только сильнее скручивало внутренности.

Пару раз я приходил к дому Мейсонов. Сам не помню, как там оказывался. Ноги сами несли к этому месту, как по накатанной. Сквозь туман ярости, застилающий глаза, я почти не замечал дороги. В голове была только одна мысль — снова врезать этому уроду, который смел называть себя моим другом.

Я пару раз видел, как он возвращался домой. И каждый раз в ужасном состоянии: его ноги едва передвигались, плечи были опущены, взгляд потухший.

Вид — как у побитой собаки.

Нападать на него в таком состоянии смысла не было. Даже злость отступала, оставляя после себя глухое раздражение. Но он, словно назло, появлялся передо мной только таким — сломанным, уже кем-то добитым.

Пришлось искать другие пути, как выплеснуть агрессию. Сначала — усиленные тренировки. Я загонял себя до дрожи в руках, до сбитого дыхания, пока мышцы не начинали гореть. Затем мне предложили стать тренером в нашем зале. И я согласился, не раздумывая. Нам нужны были деньги. Мы и так уже продали дом, в котором я вырос.

А чуть позже Дарелл, ещё один тренер нашего зала, рассказал мне о подпольных боях. Сказал это как-то между делом, будто речь шла о подработке грузчиком. И я решил не упускать возможность ещё одного способа спустить пар.

Только агрессия продолжала расти. Она не уходила вместе с потом и болью, а, наоборот, копилась где-то глубже. Особенно после неудачных боёв. Когда выходишь с ринга, чувствуя вкус крови во рту и гул в голове, а внутри — всё то же. И нифига это не приносило ни малейшего облегчения.

Пока я не познакомился там с Эммой. Высокая, стройная брюнетка подрабатывала на подпольных боях — выносила таблички с номером раунда.

Девчонка долго пыталась привлечь моё внимание. Ловила взгляд, задерживалась рядом чуть дольше, чем нужно, улыбалась. Но мне это было неинтересно. А потом как-то узнала про мой день рождения в апреле. Я тогда решил провести весь день и ночь в зале, чтобы не вспоминать о своём одиночестве. Просто забить себя делами, чтобы не оставалось ни одной лишней мысли. И она притащилась среди ночи, чтобы поздравить.

Я почти прогнал её. Уже открыл рот, чтобы сказать, чтобы проваливала, как вдруг в голове всплыло давнее воспоминание — острое, неприятное, как удар под дых. От него я до сих пор иногда просыпаюсь по ночам в холодном поту, с тяжёлым дыханием и липкой кожей. Пришлось позволить ей остаться. А ещё оседлать меня прямо на скамейке в мужской раздевалке.

Как оказалось, секс тоже — неплохой способ выпустить пар. Тело наконец-то отпускало, напряжение спадало, мысли на время замолкали. И, в отличие от боёв, после него не возникает желания начистить рожу ещё кому-нибудь. Наоборот, внутри становится тише. Ненадолго, но достаточно, чтобы перевести дыхание.

Так мы и начали с ней встречаться. О любви речи не идёт. Это скорее симпатия. Мне с ней комфортно: она не лезет с вопросами, не дуется, что я уделяю ей мало времени. Не пытается залезть в голову или вытянуть то, что я не хочу говорить. Просто приходит, когда мне нужно расслабиться, и делает всё, что от неё требуется.

И злость постепенно угасала. Не исчезла полностью, но уже не разрывала изнутри, как раньше. Стала тише, глуше. Я даже помирился с Бу. Хотя это громко сказано. Пока мы просто обмениваемся сообщениями. Узнаём, как дела, иногда делимся семейными новостями. Про её парня и его семью не говорим. Эта тема висит между строк, но мы оба её обходим. Думаю, она и сама понимает, что лучше туда не лезть, мы и без того до конца не разобрались в наших отношениях.

— Идёшь? Тебя уже ждут, — голос Дарелла за спиной заставляет меня обернуться.

Я машинально перевожу взгляд на наручные часы и понимаю, что простоял так, погружённый в мысли, пятнадцатьминут. Секундная стрелка идёт своим ходом, а у меня этот кусок времени просто выпал.

— Иду, — вздыхаю, чувствуя досаду от того, что покурить так и не удалось. Пальцы сами по себе всё ещё сжимают смятую пачку.

В последний раз оглядев людей, гуляющих в парке через дорогу, я вдруг застываю. Взгляд цепляется за движение. Моргаю несколько раз, будто это может стереть картинку перед глазами.

Синяя макушка мелькает в толпе, выбивается из общей серой массы, как пятно краски.

Сделав пару шагов ближе к дороге, я щурюсь, пытаясь разглядеть девушку получше. Сердце в груди неприятно дёргается.

Мия. С огромным животом.

Где-то внутри сразу неприятно ёкает. Мне уже хочется развернуться и зайти обратно в зал, закрыть за собой дверь и сделать вид, что этого не было. Потом спокойно убедить себя, что мне показалось.

Только я смог успокоиться. Только вычеркнул эту семейку из жизни. И вот — пожалуйста.

Но в следующий момент Мия хватается за живот и резко сгибается пополам. Пальцы впиваются в ткань, лицо искажается от боли. Я вижу, как она пытается идти вперёд — неуверенно, спотыкаясь, делая каждый шаг через силу.

Меня рвёт на части. Одна — уже разворачивается к двери зала. Другая — упрямо тянет вперёд, повторяя одно и то же: ей нужна помощь.

Чёрт. Нафига я вырос тем, кто не может пройти мимо?

— Дел, подменишь ненадолго? Мне надо отойти, — бросаю через плечо, уже не оборачиваясь.

— Давай, — доносится в ответ.

Я срываюсь с места. Асфальт под ногами отдаётся глухими ударами, когда перебегаю через дорогу, почти не глядя по сторонам. В груди тяжелеет с каждым шагом. Подхожу ближе. Теперь видно чётче: её дыхание сбито, плечи напряжены, рука всё ещё прижата к животу. Я останавливаюсь, чтобы убедиться, действительно ли она нуждается в помощи.

И вдруг она снова сгибается, сильнее, чем в прошлый раз, и на моих глазах начинает терять равновесие. Тело подаётся вперёд, колени подгибаются.

Внутри что-то щёлкает.

Я резко ускоряюсь и успеваю подхватить синеволосую, прежде чем она рухнет на землю. Одна рука ложится ей на спину, вторая перехватывает под локоть, удерживая. Её вес наваливается на меня, и я чувствую, как она едва держится.

— Лиам! — со странным восторгом вскрикивает она, и на секунду в её глазах мелькает что-то почти радостное. Но тут же лицо искажается, она морщится от боли, сжимает зубы.

— Я вызову скорую, — обрываю всё это, понимая, что сейчас не время для разговоров. Пальцы быстро находят телефон в кармане, я почти не глядя набираю номер.

Коротко называю адрес диспетчеру, сжато отвечаю на вопросы. Голос звучит ровно, хотя внутри всё неприятно тянет.

Закончив, убираю телефон и помогаю ей устроиться на лавочке. Осторожно придерживаю за плечи, чтобы не завалилась вбок. Она тяжело дышит, пальцы всё ещё впиваются в живот.

Первая мысль — позвонить Бу. Сказать ей, чтобы передала новость парню. А тот уже своим родителям.

Но старые обиды тут же напоминают о себе. Скребутся под кожей, как заноза, которую так и не вытащили. Я сжимаю челюсть и отбрасываю эту идею.

Ладно. Девчонка уже не маленькая. Сама разберётся.

Когда подъезжает машина скорой помощи, звук сирены режет по ушам. Двери распахиваются, к нам быстро подходят врачи, задают вопросы, осматривают её.

Я отхожу на шаг в сторону, стараясь сделать это незаметно. Всё. Я своё дело сделал. Пора возвращаться.

Но вдруг кто-то цепляется за мою руку, и я резко оборачиваюсь.

— Поедешь со мной? — Мия смотрит прямо на меня. Взгляд растерянный, в нём уже нет той уверенности, что была раньше. — Пожалуйста, я боюсь, — голос срывается, становится тише, почти ломается.

Перед глазами на секунду всплывает Бу: та же интонация, тот же взгляд, когда ей было страшно. Я всегда на это вёлся.

Я коротко рычу сквозь зубы, больше от злости на самого себя.

— Ладно, — бросаю резко, уже понимая, что выбора у меня нет.

Забираюсь вместе с ней в машину, пригибаясь, чтобы не задеть головой проём. Металл внутри холодный, воздух пахнет лекарствами.

По пути быстро набираю сообщение Дареллу, что вернусь позже.

Слишком некомфортно. После той аварии я и так с трудом переношу больницы. Белые стены, запах антисептика, этот звук аппаратов — всё это давит. А теперь я еду в машине скорой помощи. Ещё и с той, которую хотел бы не видеть до конца своих дней.

Даже не видя своего отражения, я чувствую, как напряжена каждая мышца на лице. Злость сидит глубоко, глухо пульсирует на всю эту дурацкую ситуацию.

— У меня будет мальчик, — подаёт тихий голос Мия. Слова даются ей с усилием.

— Поздравляю, — выплёвываю я, не глядя в её сторону. Смотреть не хочется.

— Я ещё не придумала ему имя. Есть варианты?

Шея хрустит от того, как резко я поворачиваю голову. Взгляд цепляется за её бледное лицо.

— С чего у меня должны быть какие-то варианты. Твой же сын.

— У меня в голове так пусто, — она усмехается, криво, сквозь боль, на секунду прикрывая глаза. — Ну хотя бы парочку имён назови.

Я раздражённо выдыхаю, проводя рукой по лицу.

— Теодор, — бросаю без задней мысли, просто чтобы она отстала.

И почти сразу замираю. Чёрт. Зачем я сказал ей имя нашего погибшего отца? Слова повисают в воздухе, неприятно звенят в голове.

— Неплохо, — бормочет она, словно пробует это имя на вкус.

К моему счастью, синеволосая больше не лезет с разговорами. Только хрипло дышит, иногда срываясь на короткие стоны. Машина трясётся на кочках, сирена где-то над головой режет слух.

Мы быстро доезжаем до больницы.

Меня останавливают на стойке регистрации, преграждая путь.

— Документы, — сухо бросает женщина, даже не поднимая глаз.

Я качаю головой, делая шаг назад.

— Я только доехал с ней сюда. Дальше не пойду.

Бросаю взгляд на Мию. Она лежит на каталке, сжимая простыню, лицо напряжено, губы побелели.

— Всё в порядке. Я сейчас позвоню Рейну, чтобы он приехал, — говорит она, стараясь держаться.

Имя отзывается внутри мгновенно. Ноздри раздуваются, к лицу приливает жар, в груди снова поднимается ярость.

— Ты похож на злого быка, — вдруг хихикает Мия, и это звучит почти неуместно на фоне её состояния. Сквозь слёзы, сквозь боль. — А я — тореадор. Который сейчас выпустит на свет маленького Теодора. Смешно…

Она продолжает тихо смеяться.

Я смотрю на неё ещё секунду. Потом отвожу взгляд, не в силах больше принимать невольное участие в данной ситуации. Оставив её под присмотром врачей, я почти выбегаю из больницы. Двери за спиной с глухим звуком захлопываются.

Чёртово здание. Чёртов день. Чёртова жизнь.