Цзо

По-прежнему посвящается мужчине, который стал главным учителем моей жизни.

— Я люблю тебя во всех мирах.

— Есть миры, в которых ты меня не любишь.

— Таких нет.

(из личной беседы)

Глава 1. Знакомства

Я предполагал, что Фола обманывает, но не представлял, насколько тяжёлым окажется для меня её признание. Она не знала о юйсян ничего. Сидя за решёткой в министерстве наказаний, Фола ухватилась за мои слова о поддельных колокольцах грядущего и быстро сообразила, что у «копии» должен быть оригинал. Но где он и сохранился ли вообще, сказать не могла.

Каждый день Фола успокаивала меня, что отыщет упоминание юйсян в записях; и из вечера в вечер после закрытия музея бралась читать толстые тетради. Мне доверила изучать содержимое хранившихся в фонде ящиков, и я заново, уже без спешки, осматривал их один за другим. Но ящики закончились быстро, не подарив желаемого.

Я не представлял, что делать дальше. Подолгу сидел в одиночестве и размышлял о происходящем на горе Хэй-Чжу-Фэн. Утрата юйсян и невозможность перехода в этот мир (все камни сейчас находились в фонде) — события, которые должны разозлить гадателей. Двор уже мог потерять их поддержку, а земли Лунного двора — защиту. Это лишило бы опоры отца. Императору пришлось бы подтвердить мой статус изменника и ещё до поимки приговорить к смерти, чтобы не терять и вторую опору — славу сурового и справедливого правителя. Я надеялся, Син Ха-Лан ещё долго не сумеет раскачать под императором трон. Отец умён и осторожен. Даже Чан-Чэнь, надоумленный министром наказаний, не рискнул бы сейчас поднять восстание. Если всё так, как я думал, столкновения на границах станут чаще и будут жестокими — вот где я должен быть сейчас. Но император предупредил, чтобы с пустыми руками я не возвращался. Всё, что я мог в своём мире, — окропить кровью землю, сделав её плодороднее, а потом стать питанием для речных рыб, как императрица Мо Яо. Но и в этом мире места мне не находилось.

Покидать особняк Фола почти не разрешала. Она боялась, что ко мне «докопаются менты или гопники». При этом вынимать оружие запретила вполне недвусмысленно и несколько раз уговаривала оставить сюйжэнь дома. Всё, что мне было позволено, — сопровождать Фолу, когда она ходила по делам. Чаще это были магазины, банк, почта и та самая упомянутая общага, которую Фола использовала для купания и хозяйственных нужд. Единственная оставленная мне свобода — тренировки. И даже их приходилось ограничивать возможностями двора у музея и часами, наступающими после заката.

Но время, в которое я мог быть тем, кто я есть, заканчивалось слишком быстро. Когда я возвращался с улицы, Фола обычно спала. Услышав скрип раскладушки, она просыпалась и каждый раз сонно спрашивала, закрыта ли дверь.

— Это не имеет значения, — ответил я однажды. — Я сплю у порога, как пёс. Чего ты опасаешься?

— Не говори так, Цзо. Просто здесь тесно. А замок всё равно проверь, — пролепетала Фола и перевернулась на другой бок.

Я не мог понять, чего она страшится. Оказавшись в своём мире, Фола преобразилась. Утром она поднималась в музей и возвращалась к обеду и окончательно вечером. Одежды её были бесстыдно узки либо коротки, а жесты — резки и уверены. За завтраком я каждый день наблюдал, как она красит лицо, устроившись на краю стола с круглым зеркалом на подставке.

— Можешь смотреть в тарелку, а не на меня? Отвлекает, — как-то возмутилась Фола.

— Ты выглядишь как блудница, — тяжёлые мысли владели мной с пробуждения.

— Не нравится — не смотри.

— Нравится, — ответил я, продолжая пребывать в мрачном настроении.

Фола неопределённо хмыкнула, опустила глаза к зеркалу и послюнявила карандаш, прежде чем провести линию по веку.

Но случались дни, когда Фола волновалась. Ничего не объясняя, она начинала ходить по комнате, поочерёдно сгибая и разгибая пальцы. Стоило задать вопрос, как Фола выходила из оцепенения и с бо́льшим, чем обычно, усердием бралась за изучение тетрадей. Мне удалось застать два разговора, вызвавших в моей спутнице раздражение, но её непонятное состояние подавленности возникало от чего-то другого.

Первый такой разговор случился вскоре после нашего возвращения. Уже наступил вечер, Фола забежала сказать, что задержится в музее ещё ненадолго, и потом мы пойдём в фонд: одного она меня туда не пускала.

Старцова стояла в дверях, когда её окликнули из коридора. Голос был совсем юным, но с характерным возрастным изменением:

— Фол, ты же говорила, сегодня допоздна.

— Иди, я сейчас вернусь.

По резкому движению, с которым Фола развернулась и перегородила дверной проём рукой, я понял: что-то не так.

— Я хотел тебя с Восьмым марта поздравить. Еле вырвался. Вот.

— Спасибо.

Я наблюдал от стола. Чья-то рука протянула красивый розовый цветок на длинной ножке. Фола приняла его, но вместо того чтобы насладиться видом, опустила и развернула поперёк живота, будто загораживалась.

— Иди. Сейчас вазу возьму — поставлю наверху, — даже мало знакомый человек услышал бы, что Фола нервничает.

— Да я подожду.

— Иди, Валер.

Юноша сердился:

— Блин, Фолка, ты чё меня гонишь? Можно подумать, скрываешь чего.

Фола сместилась к косяку. Но ни её попытка закрыть собой проход, ни предупреждающее «нет» не помогли. Острое лицо юнца со светлыми волосами мелькнуло в просвете, и после короткого затишья голос его угрожающе зазвенел:

— Это ещё кто?

— Не твоё дело.

— Уверена, что не моё? Ты же никого за порог не пускаешь, а теперь прячешь какого-то — и не моё?

— Валер, успокойся. У нас с ним... дела.

— За дурачка меня не держи!

Напряжение нарастало. Я встал, не желая оставаться безмолвным поводом для обсуждения. Услышав, что сдвинулся стул, Фола тут же повернула голову и сверкнула на меня глазами:

— А ты вмешиваться не будешь.

Настаивать особого желания не было, тем более ссора сразу завершилась.

— Да пошла ты, Фол! — донеслось из коридора.

— Валер, подожди.

Как рифма на её просьбу прозвучала неразборчивая фраза, оканчивающаяся «иди», после чего попытки задержать беглеца Фола оставила. Обозвала юнца «свиньёй» и зашла в комнату. Швырнула подаренный цветок на стол и взялась расхаживать вдоль кухни. Фолу потряхивало, она напрягала челюсти и часто дышала.

— Кто он? — спросил я, поднимая и рассматривая цветок. Его пышная головка состояла из множества раскрывшихся лепестков нежно-розового цвета.

— Так не объяснишь.

— Объясни по-другому.

Шаг замедлился.

— Он, наверное, как твой Ти Хань-Я. Примерно.

— Он знает, чем ты занимаешься, и ты учишь его?

— Нет.

— Тогда он не как Ти Хань-Я.

— Что ты пристал?! Он просто мальчик, который мне помогает, — Фола решила выплеснуть кипевшую в ней злобу на меня.

Я продолжал прокручивать цветок в пальцах, рассматривая чуть подмёрзшие кончики лепестков.

— Ты напрасно считаешь его мальчиком.

— Ему через неделю тринадцать, — я уловил в голосе недоумение.

— А какое событие превращает мальчика в мужчину?

Шаги замерли. Фола остановилась у стола и, я чувствовал, давила меня взглядом.

— Не знаю.

— Тогда не суди. Для каждого оно своё. И перестань давать ему надежду, если не собираешься на неё отвечать. Скоро он вырастет. Если видишь его своим учеником — учи, но не держи рядом без всякой цели.

Молчание продолжалось. Я не поднимал глаза, давая обдумать услышанное.

— Ладно, умник, — уже спокойнее произнесла Фола. — Но в понедельник придётся пойти к его деду и рассказать о тебе. Как бы он нас не выгнал. Хорошо, если только плату повысит.

Повысил ли хозяин здания плату, Фола так и не сказала. Ей не нравилось говорить о деньгах, но по состоянию жилища вывод о том, насколько ей тяжело, напрашивался сам. Я знал, что, вернувшись, восполню её траты. Если не лично, то при помощи энши. Для себя решил, что дам Фоле возможность отыскать пропавшие юйсян, а после отправлюсь в земли Лунного двора — с победой или поражением. Свою судьбу нужно принимать. Но пока Фола утверждала, что есть где искать «зацепки», я ждал, покоряясь её правилам, распорядку и своеобразным капризам.

Первые дни я обходился той одеждой, что Фола нашла на складе. Вещи принадлежали её отцу Сергею Старцову. Они не отличались ни удобством, ни красотой, но подходили для холодных дней с переменчивой погодой и частыми метелями.

— Не могу тебя больше в этом видеть, — заявила в один из вечеров Фола, оторвавшись от клетчатых страниц тетради. — Завтра же идём на Ленинградку, а лучше в «Юность».

Ленинградкой оказалась торговая улица, зажатая, как многие другие, между каменными домами. Торговля шла прямо на дороге. Укутанные в тёплые одежды люди продавали разные товары, выставленные без вкуса и гармонии. Горячие блюда в коробках или бидонах чередовались с подвешенными на металлических сетках украшениями, с картинами, стоявшими прямо на грязном снегу. Здесь же с ящиков продавали мясо и корнеплоды, а с шатких столов — одежду.

— Пойдём, — не давая мне засматриваться и отставать, тащила за рукав Фола. На холоде её щёки и нос окрасил румянец, глаза радостно заблестели. — Здесь мы ничего брать не будем. Мерить на картонках в мороз — то ещё удовольствие, — произнесла она непонятную фразу.

Спешка оставила Фолу, только когда мы зашли в одно из скучных зданий с каменными лестницами и нелепо большими помещениями, поделёнными наподобие ячеек. Возбуждение, наоборот, усилилось. Фола проходила ряды отгороженных «ячеек», заглядывала в открытые проёмы, что-то задумчиво бормотала. Иногда она останавливалась и, постукивая пальцем по подбородку, произносила «или лучше» и меняла направление.

Наконец, остановила выбор на комнате, уставленной длинными вешалками, на которых теснились разноцветные, укутанные в прозрачный материал и остро пахнущие вещи. Ячейка оказалась настолько маленькой, что я предпочёл остаться снаружи, в то время как Фола говорила с молодой женщиной — обладательницей пышных вьющихся волос, неумело собранных на затылке в безвкусный хвост.

— Как тебе? — спросила Фола, развернув в мою сторону футболку — это название я знал по её одежде. Футболка оказалась белого цвета с непонятными символами на груди. Я поднял руку, направляя пальцы наискосок, чтобы Фола поняла: я не согласен на цвет низкого сословия. Тогда Фола вернула плечики на вешалку и вытащила другие. На выбранной синей футболке изображался парящий орёл.

— Нет, — отказался я от предложения. Мужчины Мо — леопарды, а не орлы.

— Секундочку, — Фола передала вещь в руки молодой женщины и вышла ко мне. Понизив голос до шёпота, она по-детски протянула: — Ну почему-у?

— Я ношу чёрный.

— Неправда. Я видела тебя в синем. И вообще, чёрный — скучно: у нас каждый второй в чёрном. Мрак и тоска. Оскомину набило.

Я уже объяснял ей, что императоры Лунного двора не случайно выбрали Крылатого бога ночи своим покровителем. Ночь — начало времён, начало всего существующего. Всё важное рождается в ночи, неся с собой боль перемен или радость озарений, которые здесь приписывают мудрости утра. Всё, что есть в этом и других мирах, создавалось когда-то из тьмы, и я не собирался отказываться от её защиты.

— Чёрный, Фола, чёрный.

— Ты невыносим.

Слова я находил оскорбительными, но гримаса на лице говорила, что Фола играет.

— Учти, вышивать луну на груди я не буду.

Вернувшись к ожидавшей её торговке, Фола взялась объяснять, что ищет. Пока две девы вытаскивали из плотного ряда вещи и оценивали их, я скучающе смотрел по сторонам. Когда мимо прошла невысокая, плотная женщина, я отодвинулся и убрал в сторону руку, на которой висела выданная мне куртка и принадлежавшая Фоле шуба. Женщина остановилась на мне взглядом, не забыв о подозрительном прищуре, видеть который я уже привык у многих других, направляющих взгляд в мою сторону.

— ... и вот это, — донёсся голос Фолы.

Женщина повернула голову и, позабыв обо мне, загородила проём ячейки своим тучным телом.

— Фиолеттка, ты, что ли?

— Здравствуйте, тётя Надь, — ответила Фола и вновь оставила торговку дожидаться.

— Ты чего здесь? — спросила женщина, покровительственно поглаживая Фолу по верху спины.

— Да так.

Женщина ещё раз заглянула в ячейку и задала следующий вопрос:

— Это ж мужской. На кой тебе?

Фола сдержанно улыбнулась, перевела взгляд на меня, подняла и опустила брови, подавая знак, куда смотреть. Плотная женщина вновь одарила меня неприязненным взглядом. По возрасту она могла быть взрослой родственницей или наставницей. Не зная, кто передо мной, я слегка наклонил голову. Неприятные черты женщины сделались более отталкивающими. Она взяла Фолу под руку и отвела на некоторое отдаление. В дообеденный час в здании было немноголюдно, и даже за шумом голосов и стуком ремонтирующего молотка разговор я слышал.

— Фол, ты сдурела, что ль? — начала женщина, и улыбка Фолы перешла в непреклонную прямую сжатых губ. — Мне Филипп Мартынович сказал, ты подобрала кого-то, но я думал, нормального кого нашла. Уж не стала лезть. Думаю, ладно, время трудное, сегодня без работы — завтра найдёт. Но это куда годится? Ты чего, не понимаешь, что он тебя использует? Ты ему крышу над головой, еду, шмотки вон покупаешь. А он тебе что? Мужиков вокруг мало, что ли? Хоть бы симпатичный...

— Тёть Надь...

— Чего ты мне «тётя Надь»? Думаешь, выросла? И раз родителей нет, то и приглядывать за тобой некому?

Голос женщины становился всё раздражённее и громче. Я чувствовал, как подступает «красная энергия». Меня злило не то, как невоспитанная женщина отзывалась обо мне, я видел, как борется с собой Фола, желая и не решаясь дать отпор.

— Ой, да что с тобой говорить! — продолжала своё неуместное назидание женщина. — Зажалась вся. Уши бы, поди, закрыла, если б могла. Не хочешь меня слушать — не слушай. Только потом плакаться не прибегай. То у тебя долги, то юрист, то «крыша». Мало, видно. Ещё это «сокровище» себе взяла.

Женщина тряхнула коротко остриженной головой с овечьими кудряшками на вершине и пошла прочь, не удостоив меня взглядом.

— Пойдём, — расстроенно позвала Фола и скрылась в ячейке.

— Можешь больше не прятаться, — Фола раскладывала купленную одежду поверх своей кровати. — Всё равно вся округа считает, что мы с тобой... — она не закончила.

— Я догадываюсь, о чём думают люди. Насколько это тебе повредит?

Фола задумалась, а потом беззаботно пожала плечами.

— Да не особо. Просто обидно, что друзья у меня оказались фиговые. Так что забей. Будешь помогать мне вместо Валерки, раз этот крысёныш не желает меня видеть.

В мои обязанности входило носить стулья, показывать мальчикам, как держать оружие и совершать простые удары, когда Фола вынимала из витрин экспонаты.

— У тебя хорошо получается, — оценила она, проводив первую шумную группу детей.

— Я обучал бойцов.

— А меня научишь? — голос был весел, но не беспечен.

— Оружие не создано для женских рук — ты не сумеешь.

— Ну конечно! — настроение Фолы быстро изменилось. — Патриархат во всём великолепии. Женщину надо запереть на кухне или в спальне, а лучше иметь возможность продать или купить, как корову.

Обидевшись, Фола взялась составлять стулья, показывая, что справится без меня. На память пришли строчки, которые, как я помнил, особенно не любила Хуэй-Юэ: «Нет, жёны робкие Гирея, ни думать, ни желать не смея, цветут в унылой тишине. В тени хранительной темницы утаены их красоты. Так аравийские цветы живут за стёклами теплицы. Для них унылой чередой дни, месяцы, лета проходят и неприметно за собой и младость и любовь уводят». Обладавшая деятельным умом Мо Пань-Си всегда относилась к своей доле нетерпимо, считая себя заложницей дворца. Отчасти я мог её понять. Но Фола просила то, цену чему не знала. И всё-таки к концу недели я передумал.