Эстер больше Бернарду не пишет.

Эстер медленно сходит с ума.

По дороге, усыпанной тысячей писем,

Добровольно сжигает всю память дотла.

Тлеют угли в руинах разрушенных мифов о великой любви до скончания дней,

То корабль разбился о подлые рифы

И на суше не ждут больше добрых вестей.

Эстер больше не ждёт и не ищет ответы,

Время медленно сводит надежды на ноль,

Разрывая в порыве душевном билеты

На паром под названием «вечная боль».

Бой проигран в начале, поставлена точка,

О которую каждый споткнётся в конце,

Только эхом доносится тихое

«Здравствуй, я продолжу искать тебя в каждом будущем дне».

Эстер больше Бернарду не пишет.

Эстер медленно сходит с ума.

По дороге, усыпанной тысячей писем,

Добровольно сжигает всю память дотла.

L

Глава I

– НЕТ! – доносится вопль где-то из глубины темного коридора. Я, спотыкаясь о подол своего свадебного платья, мчусь в его сторону. Голова гудит, сердце бешено колотится в груди, глаза разбегаются, чувствую запах гари, боль внизу живота давит с невероятной силой, но ноги продолжают стремительно нести меня вперед. Руки от чего-то липкие, пахнут кровью. Я ощущаю, как она стекает по моим бедрам, по коленям. Стоит об этом подумать, как боль в низу живота становится сильнее. Будто меня режут изнутри:

– НЕТ! Помогите! Помогите мне, прошу! Спасите-е-е-е! – очередной поток воплей, после которого раздается какой-то животный нечленораздельный вскрик и звук от пощечины. Женские крики стихают, но то, что я слышу далее, заставляет ускориться. Хватаю себя за низ живота, чтобы хоть как-то утихомирить боль. Темные двери будто становятся от меня дальше с каждым шагом. Резкий толчок, как при землетрясении. Тусклые канделябры, которые висят с обеих сторон на бордовых стенах, раскачиваются. Моя голова начинает резко кружиться, запах гари все сильнее бьет в нос. Бросаю быстрый взгляд в зарешеченное широкое окно. Черт возьми. Судя по высоте, я нахожусь где-то на 3 этаже, будто в каком-то заброшенном замке. За окном пылает лес, падают высокие деревья. От ужаса я широко раскрываю глаза. Нет, нет, нет, нет… Надо двигаться вперед, надо спасти ту, что так отчаянно звала на помощь. Надо… черт подери! Очередной приступ режущей боли. Я сгибаюсь. Алая кровь течет ручьем. Юбка свадебного платья безнадежно испорчена. Под моими ногтями остаются следы засохшей крови. Этот запах смешивается с запахом горящего за окном пожара. Черт, меня сейчас стошнит… Собираю остатки последних сил, привстаю и медленнее шагаю к двери. Оставляю за собой капли крови. Дверь будто остановилась на месте, предоставив мне возможность схватиться за железную ручку. Что я, естественно, и делаю. Замираю. Оказываюсь в большой спальне, украшенной в викторианском стиле. Спиной ко мне стоит мужчина, у него под ногами лежит почти бездыханное женское тело. За ними – большое окно с видом на горящий сад. Удовлетворенно вздохнув, мужчина поднимает с пола синие брюки, застегивает ширинку, пуговицы белоснежной рубашки и поворачивается ко мне лицом…

Я просыпаюсь в холодном поту.

Глаза, как и во сне, разбегаются. Я ощущаю солоноватый привкус во рту, руки липкие, в носу ощущается запах гари и моей собственной крови. Перед глазами вижу Его лицо. Безмятежное, спокойное, с недобрым огоньком в глазах цвета Босфора. Дверь моей маленькой спальни отворяется. Я вздрагиваю:

– Проснулась? – звучит озабоченный женский голос моей мачехи. Я неуверенно киваю. Она проходит в комнату, садится на кровать и протягивает мне стакан с водой. Только сейчас чувствую, как пересохло в горле. Мгновенно осушаю его. По тревожному лицу Томы я понимаю, что она хочет задать мне вопрос. И, прежде чем она его озвучит, признаюсь:

– Да, я видела тот же сон. – в моем голосе звучит раздражение:

– Может… – начинает она:

– Нет, снотворное не помогает, – теперь в моей интонации звучит злость, обида. А по телу бегут мурашки, лоб покрылся холодной испариной. Тома накрывает мои голые плечи одеялом:

– Я хотела предложить, может, тебе нужно с кем-то обсудить его? – осторожно заканчивает она:

– Нет! Я не сумасшедшая, Тома! – вскрикиваю я, поворачиваясь к мачехе с полным боли взглядом. Она медленно выдыхает. Ее выражение лица остается тревожным. Тома осторожно забирает стакан из моих рук:

– Руслан хотел поговорить с тобой, – с этими словами она удаляется.

Я устало откидываюсь на кровать. Не хочу никаких разговоров. Я уже две недели избегаю их. С тех пор, как каким-то образом оказалась в аэропорту Стамбула. С тех пор, как какая-то женщина, сотрудница аэропорта, увидела меня, сидящую у выхода из здания со слезами на глазах, обнимающую колени. Я сидела прямо на асфальте. Лил дождь. Проходящие мимо туристы, сотрудники, такси хотели предложить помощь, но я их игнорировала. Только у этой женщины хватило сил и терпения уговорить меня встать. Она чуть ли не силой завела меня внутрь, при этом задавала какие-то вопросы. Мои волосы растрепались, лицо покраснело, глаза опухли и жутко болели из-за пролитых слез, в горле першило. Стоило мне открыть рот, как начался приступ тошноты. И минут тридцать я вырывала без остановки. Хорошо хоть эта чудесная женщина, чье имя я даже не удосужилась узнать, быстро завела меня в нужную комнату. Мое лицо обрело сероватый оттенок, по щекам снова потекли слезы. Когда я более-менее успокоилась, а это произошло под утро, попросила женщину одолжить мне телефон, чтобы я смогла связаться с родителями. Разговор длился недолго. Я прямо сказала, что сбежала в Стамбул, назвала аэропорт и попросила их приехать. Отвечать на вопросы я не стала, сославшись на исчерпываемый лимит. Поблагодарив женщину, я отдала ей телефон и протянула несколько российских купюр. Когда она снисходительно улыбнулась, я опустила взгляд на деньги. Ох, черт! Я же не разменяла купюры! Только я хотела было об этом спросить, женщина на ломаном русском языке принялась объяснять, где я могу поменять валюту. Я была настолько признательна, что не удержалась и крепко обняла ее за массивные плечи. Это была полноватая смуглая женщина с круглым лицом, короткой стрижкой, узкими карими глазами, в бордовой униформе и белой рубашке.

– Извините, что доставила вам столько хлопот, – искренне произнесла я, стыдливо опустив глаза. Женщина мягко погладила меня по плечу:

– Ну что ты, доченька! Пусть Аллах1 защитит тебя от всего дурного. От души тебе желаю, – выговорила она. Ее голос звучал громко:

– Я могу узнать ваше имя? – прозвучал мой вопрос. Продолжая улыбаться, женщина отрицательно замотала головой:

– Три года назад я потеряла дочь. Она была примерно твоего возраста. И… и… помогая тебе, я представляла, что помогаю родной дочери. Не стоит благодарностей. Я буду делать дуа, чтобы у тебя все было хорошо, – мои глаза наполнились слезами. Отчасти из-за того, что я пережила за последние пару дней, отчасти из-за жалости к этой женщине. Было очевидно, что у нее никого не осталось. Видимо, эта дочь была единственным близким ей человеком:

– Спасибо вам огромное, – это все, что я смогла из себя выдавить. Лицо женщины изменилось. Цокнув языком, она начала что-то судорожно бормотать на турецком, затем поинтересовалась:

– Как твое здоровье? Ничего не болит? – прикладывает руку к животу:

– Вот тут не больно? – я отрицательно мотаю головой:

– Кушать хочешь?

– Нет-нет, не смею дальше задерживать вас. Вы и так возились со мной всю ночь, – женщина раздраженно отмахнулась:

– Глупости! Давай я тебя накормлю, – я заупрямилась:

– Не стоит, уверяю вас. Скоро за мной должны приехать, я справлюсь, – она еще пару минут недоверчиво на меня взирала, затем махнула рукой со словами:

– Как хочешь. Пусть Аллах1 бережет тебя, – вытерла большим смуглым пальцем мои щеки, обняла еще раз и направилась грузной походкой к выходу из аэропорта. Одна ее рука сжимала на плече черную сумку. Прежде чем женщина повернулась в мою сторону, я скрылась за поворотом.

Пожалуй, это был самый яркий эпизод с начала моего пребывания в новом городе. Он запомнился мне больше всего потому, что с этого момента я решила здесь остаться. Ведь я сюда приехала, толком ни о чем не подумав. Выбрала рандомный рейс с единственной целью – сбежать от него.

Последующие события смешались в какую-то кучу. Разменяв деньги, я пару часов провела в здании огромного аэропорта. Пару раз меня стошнило. Я пыталась поспать на жестких сиденьях, но ничего не вышло. Я осторожно оглядывалась по сторонам, с опаской взирала на окружающих, боясь узнать в ком-то из них знакомые черты. А когда к вечеру приземлился самолет, на котором летели родители, у меня будто камень свалился с плеч. Но мой приезд их определенно не порадовал. Я заметила это сразу, когда узнала среди прибывших пассажиров отца с холодным, рассерженным взглядом и маму, чье бледное лицо выдавало ее страх. Увидев меня, она крепко обняла меня за плечи, а папа, ничего не сказав, направился к выходу из аэропорта. Мама объяснила, что мой неожиданный звонок чертовски сильно их напугал. А перед этим они узнали о поджоге квартиры.

Всю дорогу мы молчали. Я понятия не имела, как объяснить родителям причину своего побега, о чем им можно говорить, о чем нет. Мурашки бежали по телу, в машине меня укачивало. Когда мы приблизились к Босфору, я попросила таксиста срочно остановиться. Еле добежала до ближайшего общественного туалета, снова стошнило. Глаза цвета Босфора… Очередной позыв.

Всю оставшуюся дорогу либо мама, либо папа предлагали остановиться у аптеки или спрашивали таксиста, где находится ближайшая больница. Не выдержав, я выдавила:

– Давайте сначала доедем? В больнице мне ничем не помогут. Лекарствами себя пичкать я не хочу. Сперва нам нужно просто поговорить, – раздраженно вздохнув, родители согласились.

Мы остановились в домике на возвышенности, окруженном невысокими деревьями, из гостиной которого открывался чудесный вид на Босфор. Папа купил его, когда я училась в старших классах. И с тех пор мы с мамой приезжали сюда на неделю или на две каждое лето. Такое чувство, будто это было сто лет назад.

Папа вышел на рынок за продуктами, оставив нас с мамой наедине. Я рассказала ей о том, что из-за него я потеряла работу, оказалась запертой в четырех стенах, потеряла ребенка, а когда собиралась ему об этом сообщить, узнала о его любовнице и внебрачном сыне. Я не стала упоминать, что перед этим мне уже «посчастливилось» столкнуться с Афиной в нашей с ним квартире. И о своих деньгах, которые он бессовестно отдал своей матери, тоже упоминать не стала:

– То есть ты устроила поджог квартиры и сбежала в Стамбул потому, что Саид запретил тебе работать? И потому что у него есть сын от другой женщины? – мама смотрела на меня с недоверием:

– Камо, ты что-то недоговариваешь? – я нахмурилась, стараясь не разрыдаться. Ком застрял в горле, а сердце больно заколотилось. Я сжала мамины руки в своих ладонях, подсела к ней ближе:

– Да, мам, – честно призналась я: – Есть еще кое-что, о чем я не могу тебе рассказать. Потому что это касается не только моего супруга. Это касается его отца в том числе, – большие зеленые глаза мамы расширились. Она ответила не сразу, пару раз сделав глубокий вдох и выдох:

– Ясно. Это что-то опасное? – по прослеживаемому страху в ее взгляде, по тому, как побелело ее лицо, я поняла, о чем она подумала:

– Они никого не убивают. То есть, это не совсем то, о чем ты подумала. Они… – я облизала губы, пытаясь подобрать правильные слова:

– Саид… он… – впервые за несколько дней мне удалось озвучить его имя. Я даже мысленно не осмеливалась его произнести:

– Он очень опасный человек, мам. И мне будет спокойнее без него, – мама долго не отрывала от меня взгляд. В этот момент раздался хлопок открывающейся входной двери. Папа вернулся. Мы с мамой синхронно бросили взгляд в сторону коридора:

– Камо, я уверена, ты не стала бы просто так или по чистой случайности поджигать квартиру. И уж тем более сбегать от мужа, не поставив никого в известность, – начала было мама:

– Камилла! – позвал меня папа:

– Иди к себе и попробуй поспать как следует. Я поговорю с Русланом, объясню, что к чему, – я больше не могла сдерживать накопившиеся слезы. Крепко обняв маму, я всхлипнула:

– Спасибо, мамочка, – она погладила меня по спине. Судя по тому, как подрагивали ее плечи, я поняла, насколько сильно встревожил маму мой рассказ. Но, если бы я рассказала ей все, что узнала в этой проклятой библиотеке, ее бы наверняка удар схватил.

Когда я удалилась в свою комнату и легла спать, начались худшие кошмары в моей жизни. Женские вопли, столь похожие на мои собственные, режущая боль внизу живота и море крови, запах гари за окном и удаляющаяся дверь, взгляд безмятежных синих глаз цвета Босфора. Один и тот же сон на протяжении последних двух недель, после которого я просыпаюсь в холодном поту, с невыносимой головной болью, запахом гари и запекшейся крови в носу, резкими судорогами. Глаза разбегаются в разные стороны, порой я кричу во сне, зову на помощь, и, как только меня будит мама, меня вырывает.

Когда это произошло первый раз, мама настояла на том, чтобы вызвали скорую. Меня заставили выпить обезболивающее, сделали укол, после которого меня вырубило на добрые 12 часов. Но сон повторился.

Конечно, после того, как это случилось еще два раза, я пробовала не спать вообще. Спустя три дня мой организм начал подводить. Мало того, что я есть не могла, так и отсутствие сна меня добило с концами. Я потеряла сознание. Когда очнулась, мама заставила меня выпить какие-то таблетки, мне снова сделали укол, и я проспала целые сутки. Сон повторился, но судороги прекратились. Зато после пробуждения я начала реветь. И плакала несколько часов.