Глава первая: Белое Безмолвие

Станция «Северное Сияние-7», более известная среди своих как «Севиль», замерла. Не в переносном смысле – она была заморожена всегда, с самого момента своего рождения из листовой стали и отчаянной человеческой воли. Она замерла буквально, погрузившись в то абсолютное, всепоглощающее безмолвие, которое наступает в Арктике в разгар полярной ночи, когда ветер стихает, и мир сводится к хрусту собственных шагов по снегу, да размеренному, едва уловимому гулу дизелей где-то в глубине стальных чрева.

Доктор геофизики Лев Горский стоял на краю освещенной площадки перед главным корпусом, закутанный в меховую парку, и смотрел в черное бархатное полотно неба, усыпанное нестерпимо яркими, колючими бриллиантами звезд. Млечный Путь раскинулся над головой живой, дышащей рекой из света. Воздух был столь прозрачен, что казалось, можно протянуть руку и коснуться холодного сияния Капеллы. Минус пятьдесят восемь, как показывал термометр у входа. Дышать было больно – мороз обжигал легкие, носовые платки затвердевали ледяными корками через секунду после использования. Но в этой боли была своя, дикая, очищающая чистота.

«Севиль» была домом для двенадцати человек вот уже восемь месяцев. Маленький, автономный мирок, затерянный на архипелаге, чье название даже не значилось на гражданских картах. Сюда не заглядывали самолеты, не причаливали суда. Связь с Большой землей – раз в неделю, по рации, короткие, полные помех сеансы с метеоцентром в Мурманске. Они были забытыми, и в этом была суть их миссии: наблюдать, измерять, записывать. Сейсмическую активность ледников, колебания магнитного поля, причуды ионосферы в условиях полярной ночи. Работа для фанатиков, романтиков или тех, кому больше некуда было деться. Лев относил себя ко второй категории, с сильной примесью первой.

Он потянул носом воздух, пытаясь уловить запах – любой запах. Но здесь пахло только холодом. Абсолютной, стерильной пустотой. Это обманчивое спокойствие. Арктика не терпит слабых. Она не воюет, она просто позволяет тебе ошибиться. Один раз.

– Лев Ильич, вы там не примерзли? – из темноты донесся приглушенный голос.

Из тени здания, окутанной сизым паром от вентиляции, вышел высокий, долговязый человек. Инженер-энергетик Павел Седов, по кличке «Седой», хотя ему не было и сорока. Его лицо, обветренное и жесткое, с проседью в короткой щетине, сейчас казалось особенно усталым.

– Думаю, – ответил Горский, не оборачиваясь.

– О чем? О прелестях геомагнитных бурь или о борще, который Марина сегодня сварила из тридцатилетних сублиматов?

– О том, что мы здесь лишние, Павел. Вот эти звезды… они здесь всегда. Им все равно, придумали мы ядерный синтез или нет, построили ли мы тут свою жестяную коробку. Мы – пыль. Шум. Исчезнем – и небо не дрогнет.

– Философствуете. Значит, с приборами все в порядке, – Седов хмыкнул, доставая из глубины парки портсигар. Сигареты здесь были валютой дороже золота. – А я вот о сущем. Дизель-генератор «Б» опять капризничает. Вибрация нарастает. Завтра с утра буду ковыряться. И запас топлива… – он сделал глубокую затяжку, и дым мгновенно замерз в воздухе белым облачком. – Расчет был до мая. Но если «Б» окончательно загнется, расход на «А» возрастет. До новой поставки – три месяца. Будем считать граммами.

Лев наконец оторвал взгляд от неба и посмотрел на товарища. В тусклом свете заиндевевших ламп его лицо казалось высеченным из старого, потемневшего льда.

– Доложили в Мурманск?

– Ха! – это был не смех, а короткий, горький выдох. – Доложил. В ответ: «Примите меры по эксплуатационному регулированию. Ожидайте инструкций». Инструкций, блин, оттуда! Они там в теплых кабинетах думают, что дизель – это как примус, покрутил – и горит.

Разговор был старым, как сама станция. Отчуждение от Большой земли росло с каждым месяцем, с каждым прерывающимся сеансом связи. Сообщения о чем-то важном, о чем-то, что творится «там», доходили обрывками, искаженными помехами и, возможно, цензурой. Какие-то митинги, какие-то разговоры о суверенитетах, о каком-то новом Союзе… Здесь, в вечной мерзлоте, это казалось сном, бредом. Реальностью были тонны снега, ломкие от мороза стальные тросы, вечно замерзающие замки и норовящий выйти из строя двигатель, от которого зависит жизнь.

– Ладно, – Лев похлопал себя по бедрам, пытаясь разогнать кровь. – Пойдем внутрь. Замерз до костей.

Они прошли через тяжелую, обитую войлоком и изолоном дверь, которая с тихим шипением закрылась за ними, отсекая внешний холод. Внутри пахло тем особым запахом закрытых полярных станций: машинным маслом, старым деревом, вареной колбасой, влажной валеной обувью и сладковатым запахом человеческого пота. Воздух был сухой и теплый – плюс восемнадцать, роскошь по местным меркам.

Основной корпус представлял собой лабиринт из узких коридоров, обшитых светлым, уже пожелтевшим пластиком. От дверей в столовую доносились голоса и звон посуды. Ужин.

В столовой, маленькой комнатке с длинным столом и прибитыми к полу скамьями, уже собралось человек восемь. Во главе стола, как обычно, восседал начальник станции, Игорь Станиславович Коваль, бывший подводник, человек из железа и дисциплины. Его седые виски и жесткий, как у орла, взгляд командовали даже тогда, когда он молчал. Рядом с ним – Марина, врач и, по совместительству, хранительница домашнего очага, женщина лет сорока с пятью с усталыми, но добрыми глазами. Молодой радиоинженер Кирилл, вечно что-то паяющий; бородатый метеоролог Виктор; два механика, братья Юрченко, Иван и Алексей, молчаливые и неразлучные; и другие, лица которых стали для Льва роднее, чем лица соседей по лестничной клетке в далекой Москве.

– А, наши звездочеты! – крикнул Виктор, разливая по кружкам темный, как деготь, чай. – Насмотрелись на аврору? Говорят, завтра будет сильная вспышка.

– Насмотрелся на дыры в бюджете, – мрачно буркнул Седов, снимая парку и усаживаясь на свое место. – Коваль, надо серьезно поговорить по топливу.

Коваль кивнул, не отрываясь от миски с борщом. Его движения были экономными, точными.

– После ужина. В кабинете. Горский, ваши приборы?

– Работают в штатном режиме. Никаких аномалий. Тишина.

– Тишина – это и есть аномалия, – заметил Кирилл, не поднимая головы от разобранного транзисторного приемника. – В эфире – мертвая тишь. Даже «Голос Америки» еле ловится, сплошняком помехи. Как будто… как будто все вдруг замолчали.

– Может, война началась, а мы и не знаем? – с плохо скрываемой иронией бросил один из механиков, Алексей.

– Перестань глупости нести, – отрезал Коваль. Но в его голосе прозвучала не просто командирская строгость, а какая-то тень. Быстрый, острый взгляд, брошенный на Льва. Они оба знали кое-что. Не все. Но больше, чем другие.

После ужина Лев пошел к себе в лабораторию – маленькую комнату, заставленную самописцами, осциллографами и стойками с бумажными лентами. Монотонный стрекот перьев успокаивал. Он проверил показания: сейсмографы рисовали ровные, ленивые линии – лишь редкие, слабые толчки, ледник шевелился во сне. Магнитометр вел себя спокойно. Все как всегда.

Но что-то грызло изнутри. То самое «кое-что», о котором он знал. Полгода назад, роясь в техническом архиве станции в поисках схем вентиляции, он наткнулся на папку с грифом «Особой важности. Постоянного хранения». Замок был сломан. Внутри – не чертежи вентиляции, а схематичные планы неких «объектов К-7» и «К-8», привязанные к координатам их же архипелага. И пояснительная записка, сухая, канцелярская: «Системы аварийного охлаждения требуют периодической проверки в соответствии с регламентом № 347-Я». Регламент с литерой «Я». Ядерный.

Он тогда показал это Ковалю. Тот побледнел, забрал папку и сказал сквозь зубы: «Не твое дело, доктор. Забудь. Это старая история. Никаких объектов здесь нет и не было». Но тревога в глазах начальника была красноречивее любых слов.

Лев вышел из лаборатории и направился в кабинет Коваля. Дверь была приоткрыта, внутри громко, на повышенных тонах, говорил Седов.

– …не понимаю! Я обошел всю внешнюю трассу! Трубы идут не только к генераторным! Они уходят под скалу, на северо-западный мыс! И там – усиленная вентиляция, бронированные двери, закрученные на болты! Что там, Игорь Станиславович? Холодильник для тушек мамонтов?!

– Успокойся, Павел, – голос Коваля был напряженным, но ровным. – Это старые склады. Законсервированные. Еще с первой экспедиции.

– Склады с отдельным дизелем и системой охлаждения, которая жрет энергии больше, чем весь жилой блок? Да бросьте! Я энергетик! Я вижу расход! Куда-то уходит тридцать процентов мощности! Куда?

Лев постучал и вошел. Оба умолкли. Седов стоял, уперев руки в стол, его спина была напряжена струной. Коваль сидел, откинувшись в кресле, и смотрел куда-то мимо них, в стену, за которой лежали тысячи километров льда.

– Лев Ильич как раз кстати, – сказал Коваль, не меняя позы. – Ты… интересовался теми бумагами.

– Да, – коротко ответил Горский.

– Есть версии? Только без паники.

Лев посмотрел на Седова, потом на Коваля. Сказать вслух? Издать этот звук здесь, в этой жестяной консервной банке, подвешенной над бездной холода?

– Ядерный арсенал, – тихо, но очень четко произнес он. – Тактическое оружие. Закладка конца шестидесятых, начала семидесятых. В случае войны – быстрое развертывание на трассе Северного морского пути или для удара по… неважно по кому. Думаю, объекты «К» – это хранилища. Головные части. Наверняка, есть и шахты для пусковых установок, законсервированные.

В кабинете повисла тишина, такая густая, что стал слышен отдаленный, приглушенный гул генератора.

– Бред, – хрипло выдохнул Седов. Но в его глазах читалось не отрицание, а ужас от осознания. – Здесь? Рядом с нами? Все эти годы?

– Не бред, – Коваль закрыл глаза. Он внезапно выглядел старым, сломленным. – Я получил допуск, когда принимал станцию. Два абзаца в инструкции: «В случае обнаружения признаков несанкционированного доступа к объектам спецназначения на территории архипелага, немедленно доложить по зашифрованному каналу «Заря». Никаких самостоятельных действий не предпринимать». Больше ничего. Я думал… надеялся, что это просто формальность. Пережиток. Что все это давно вывезли.

– Но охлаждение работает, – мрачно констатировал Лев. – Значит, там что-то есть. И это «что-то» требует постоянного отвода тепла. Иначе…

Он не договорил. Иначе – расплавление активной зоны, выброс. Не ядерный взрыв, нет. Взорваться такая штука сама не может. Но радиоактивное заражение местности, сравнимой с небольшим европейским государством. И гибель всего живого в радиусе сотен километров. Включая их.

– Надо доложить, – сказал Седов. – Срочно. По этому самому «Заря». Требовать немедленной помощи, эвакуации!

– Сеанс связи через четыре дня, – Коваль открыл глаза. В них снова зажегся холодный, командный огонек. Решение было принято. – И доложим. Но до этого – проверим. Тихо. Без паники. Седов, ты отвечаешь за энергетику. Тебе и карты в руки. Завтра с утра – плановый осмотр систем. Осмотри все. Особенно эти… ответвления. Горский, ты с ним. Глазастый. Фиксируй все. Но – ни слова остальным. Понятно?

Они кивнули. Что еще оставалось?

Ночь прошла беспокойно. Лев ворочался на своем узком спальном месте двухъярусной кровати, прислушиваясь к привычным ночным звукам станции: скрипу металла, гулу в трубах, шагам дежурного. Но теперь каждый звук был наполнен новым, зловещим смыслом. Где-то в двух километрах отсюда, под скалой, в вечной мерзлоте, лежали боеголовки. Молчаливые, холодные, как сама смерть. Советский Союз, создавший их, трещал по швам. Кому они сейчас нужны? Кто отвечает за их сохранность? Кто помнит о них?

Утром было обычное полярное утро – то есть, такая же ночь, только на часах цифры светились иным смыслом. После завтрака Седов и Горский, под предлогом проверки теплотрассы, оделись и вышли наружу.

Мороз усилился. Минус шестьдесят два, показывал наружный термометр. Воздух стал вязким, как сироп, каждый вдох обжигал. Фонари выхватывали из тьмы знакомый пейзаж: сугробы, темные силуэты складов, антенны, покрытые инеем толщиной в руку.

Они шли вдоль стального кожуха, укрывавшего трубы. Дыхание конденсировалось на меховых отворотах капюшонов, превращаясь в ледяную корку. Седов шел уверенно, он знал каждую сварную точку на этой трассе. Пройдя около пятисот метров от основного блока, он остановился у массивного стального люка, почти полностью занесенного снегом.

– Вот. Технический колодец. Отсюда идет ответвление. Я раньше не лез – не было нужды.

Они расчистили снег лопатами, которые взяли с собой. Седов с усилием повернул штурвал замка. Скрип железа по железу разорвал тишину, словно крик. Люк поддался, открыв черный провал и выбросив в лицо облако теплого, влажного воздуха с запахом ржавчины и масла.

Внутри – узкая металлическая лестница, уходящая вниз. Горели тусклые лампочки, ввинченные в бетонную стену шахты.

– Поехали, – Седов первым начал спускаться.

Лестница оказалась длинной. Очень длинной. Они спускались минут пять, проходя отметки на стене: «Ур. -10м», «Ур. -25м», «Ур. -50м»… Температура росла. Внизу было уже около нуля, сыро и пахло бетоном, соляркой и чем-то еще… едва уловимым, металлическим, чуждым.

Внизу оказался туннель. Широкий, достаточно, чтобы по нему мог проехать небольшой грузовик. Стены и свод были обшиты толстыми листами гофрированного металла. По полу шли рельсы узкой колеи. Воздух гудел – это работала вентиляция и, судя по равномерному, мощному гулу, насосы.

– Это не склад, – прошептал Лев. Его голос, заглушенный шлемом, прозвучал приглушенно, но эхо подхватило его и понесло куда-то вглубь туннеля.

– Нет, – согласился Седов. Он снял варежку и провел рукой по стене. – Это бункер. Строили на века.

Они пошли по туннелю, освещая путь фонарями. Луч выхватывал из темноты стальные двери с огромными штурвалами, щиты с непонятными обозначениями, пучки толстенных кабелей в металлических лотках. На некоторых дверях висели таблички: «К-7. Пост 1», «К-7. Технический отсек».

– Система охлаждения тут, – Седов подошел к одной из панелей, снял защитную решетку. Внутри гудели вентиляторы, гнавшие воздух через лабиринт толстых медных труб, по которым, судя по всему, циркулировал хладагент. – Мощность… колоссальная. Чтобы что-то охлаждать круглосуточно, год за годом… Это должно быть что-то, что само по себе греется. Постоянно.

Льва тянуло дальше. Туннель вел вниз под небольшим уклоном. Через несколько сотен метров он уперся в массивную шлюзовую дверь. Она была открыта. За ней – огромный зал, уходящий в темноту. Их фонари не могли осветить его целиком. Но то, что они увидели, заставило их сердца бешено колотиться.

Стройные, сигарообразные силуэты. Десятки. Они стояли на тележках, выстроенные в безупречные ряды. Каждый – около четырех метров в длину, в серой, матовой от пыли оболочке. На корпусах – стертые, но читаемые обозначения: индекс, номер. И знак. Треугольник с черно-желтым фоном и стилизованным изображением гриба.

Тактические ракеты. С ядерными боеголовками.

Лев подошел к ближайшей. Прикоснулся. Металл был холодным, но не ледяным. От него исходило слабое, едва уловимое тепло. Радиоактивное? Или это работа систем термостабилизации?

– Господи… – выдохнул Седов. Он смотрел на это лес смертоносных силуэтов, и его лицо в свете фонаря было пепельно-серым. – Их… десятки. Может, сотни. Здесь, под нами. Все это время…

– И это еще не все, – Лев повернул фонарь. В дальнем конце зала виднелся проем в другой туннель. – «К-8», должно быть, там. Другой тип, наверное.

Они осторожно прошли через зал, стараясь не касаться ничего лишнего. Воздух здесь был особенно густым, наэлектризованным тишиной и скрытой мощью. Проем вел в меньший по размеру отсек. Здесь стояли другие объекты – более компактные, похожие на огромные термосы. Боеголовки. Отделенные от носителей. На каждом – контрольные приборы, лампочки, некоторые из которых тускло светились зеленым, словно сонные глаза.

Седов подошел к одной из панелей управления. Пыль лежала толстым слоем. Но под ней – циферблаты, стрелки. Некоторые показывали температуру, давление внутри контейнера. Все было в зеленой зоне. Системы работали. Автоматически. Верные часовые, не знающие, что империя, которой они служили, дышит на ладан.

– Они… на взводе? – спросил Седов.

– Не думаю. Думаю, они на хранении. Но для приведения в боеготовность… нужно не так много, – Лев почувствовал, как его тошнит. От осознания, от этой чудовищной находки. Они нашли не артефакт. Они нашли мину, на которой сами же и сидели.

Вдруг где-то в глубине комплекса раздался резкий, визгливый звук – скрежет металла, потом глухой удар. И гудел вентиляторов изменился. В нем появился новый оттенок – прерывистый, хриплый.

– Что это? – вздрогнул Седов.

Лев посмотрел на панель управления ближайшего контейнера. Одна из зеленых лампочек мигнула и погасла. Другая, желтая, зажглась. А потом замигала красная. Тихо, настойчиво.

– Сбой в контуре охлаждения, – прошептал он. – Локальный. Но…

Раздался еще один удар, уже ближе. И свет – тусклые лампочки под потолком – мигнул и погас. На секунду их поглотила абсолютная, пугающая тьма. Потом зажглось аварийное освещение – красноватое, зловещее.

– Назад! – крикнул Седов. – Быстро! Надо к Ковалю!

Они почти бежали по туннелю, их шаги гулко отдавались в бетонном ущелье. В ушах стоял звон от внезапно нахлынувшей паники. Они взлетели по лестнице, выскочили из люка на ледяной воздух, который теперь показался не враждебным, а очищающим.

– Закрывай! – Лев помог Седову захлопнуть тяжелую крышку. Штурвал закрутили до упора.

Они молча, задыхаясь, пошли к станции. Молча, потому что слова застревали в горле. Они только что видели ад. И ад начал шевелиться.

Когда они, запыхавшиеся, ворвались в кабинет Коваля, тот поднял на них взгляд и сразу все понял. Без слов. Он видел их лица.

– Связь, – хрипло сказал Седов, срывая с головы шлем. – Срочно. Не ждать четыре дня. Сейчас. По любому каналу. Долбить, пока не ответят.

Коваль кивнул. Его лицо было каменным.

– Кирилл уже в радиорубке. Сеанс внеплановой связи с Мурманском через пятнадцать минут. Садитесь. Говорите.

Они говорили, перебивая друг друга. Коваль слушал, не переспрашивая. Когда они закончили, он подошел к сейфу, открыл его, достал толстую папку с тем же грифом. Положил на стол.

– Это все, что у меня есть. Технический паспорт объекта «Спецхран К-7/К-8». 1968 год. – он открыл папку. На первой странице была схематичная карта архипелага с отметками. Их станция «Севиль» была лишь маленьким квадратиком на окраине. Основная площадь была испещрена подземными ходами, залами, шахтами. Это был не склад. Это был подземный город-арсенал. Рассчитанный на пятьсот единиц тактического ядерного оружия.

– Система охлаждения двухконтурная, – монотонно, как заведенный, зачитал Коваль. – Первый контур – непосредственное охлаждение активных зон хладагентом на основе фреона. Второй контур – отвод тепла от первого с помощью рассола, циркулирующего через теплообменники, расположенные в толще вечной мерзлоты. Основные и резервные дизель-генераторы… – он поднял глаза на Седова. – Твои тридцать процентов мощности.