Глава 1. – Присутствие

“24.09.2015”, – записала она в дневник своего телефона, сидя сидя вечером у тёмного окна и глядя, как снег медленно ложится на землю, укрывая её белоснежным пуховым одеялом. Она сохраняла в его память всё, что когда-то отражало её мысли, — обрывки фраз, случайные заметки, строки и слова, пришедшие среди ночи. Это были не просто записи. Это было вещество её внутренней жизни, из которого она когда-то состояла.

Иногда ей казалось, что человек не исчезает сразу, не меняется в одночасье, а просто постепенно расслаивается на голоса, воспоминания, интонации, на старые заметки, спрятанные в глубине устройства, которое хранит больше души, чем принято думать. И в этих сохранённых словах жила одна из её прежних версий — уязвимая, ищущая, жадная до смысла, ранимая и бесконечно живая.

Она не хотела расставаться с этой частью себя, хотя прошло уже больше десяти лет.

Время сделало своё: изменило её взгляд, походку, привычки, научило молчать там, где прежде она говорила, и проходить мимо того, что когда-то останавливало сердце. Но те старые записи оставались нетронутым заповедником её духа. Открывая их, она словно входила в комнату, где всё осталось на своих местах: тот же воздух, те же тени, те же чувства, ещё не успевшие остыть.

И, может быть, именно поэтому она их берегла — не из слабости и не из нежелания отпустить прошлое, а из тихой верности самой себе. Потому что есть вещи, которые нельзя выбросить безнаказанно: вместе с ними исчезнет не боль, а глубина; не прошлое, а Доказательство того, что однажды ты чувствовал так сильно, что эти чувства пережили целое десятилетие и всё ещё способны отозваться внутри лёгкой, почти невыносимой дрожью. В памяти телефона хранились не просто слова. Там хранилась она.

Снежинки падали неторопливо, безветренно, будто небо не сыпало их, а бережно отпускало по одной, давая каждой время долететь до земли. Она сидела неподвижно и экран телефона тускло светился в её ладонях. Дата, набранная в заметках, выглядела почти официально, как начало протокола или признания, но слова не спешили. Они переписывала их из старого блокнота медленно, как собирается зима — сначала в воздухе, потом в свете, потом в самом дыхании.

Ей казалось, что снег идёт не только снаружи. Словно он шёл и внутри неё тоже — так же тихо, так же неотвратимо. Он оседал на мысли, приглушал тревоги, засыпал прежние обиды, лица, голоса, недосказанные фразы. Всё, что ещё недавно жгло и не давало покоя, теперь будто покрывалось тонким белым слоем, становилось глуше, дальше, безвреднее.

Она провела пальцем по краю телефона, не отрывая взгляда от окна.

Некоторые вечера созданы не для того, чтобы их проживать, а для того, чтобы заметить, как что-то важное в тебе самом тоже медленно опускается на дно и становится белым, безмолвным и почти прекрасным:

“На сколько глубоко может быть одиночество? И разве может человек его чувствовать в окружении других людей? Может и не одиночество это вовсе, а усталость?

Что вы знаете об этой пустоте? О том, как пронзительно тикают в это время часы…

Так мало надо мне, чтобы почувствовать это. Всего лишь несколько холодных слов: “вопишь… ты опять завопишь…”

Была бы я не в этом настроении, можно было бы не заметить. Заставить себя не замечать. Если бы были у меня сейчас тонкие хрупкие руки и длинные волосы, спускающиеся локонами грустно на плечи, можно было бы сидеть красиво и печально. Но то, что выглядит как красивая грусть и печаль у одних, на мне скорее всего смотрится уныло.

Таких, как я, нельзя жалеть, не хочется. Хочется жалеть красивых. Приготовить им душистый травяной чай и провести с ними время, собирая жёлтые листья.

Как ты сказал вчера – у меня есть один плюс – это ребёнок. Я спросила – и всё? А ты промолчал. Что ты знаешь об одиночестве? Для того, чтобы не почувствовать его, так мало надо – улыбку, и может быть сказать – благодарю за то, что я делаю вид, что не вижу, не замечаю, за тихое молчание в ответ на оскорбления…”

Внезапно половицы старого паркетного пола скрипнули где-то за её спиной, и женщина оглянулась.

В полумраке, на границе света и тени, она увидела странное существо — бледное, бежевое, почти невесомое. Оно было похоже на маленькую собачку с длинными ушами, которая стояла на ногах, как человечек, а на голове у него трогательно был надет чёрный котелок. Мордочка его была удивительно простой и оттого почти невозможно милой: огромные глаза, похожие на две чёрные пуговицы, были единственным её украшением, и кроме них на этом личике не было почти ничего — ни привычной выразительности, ни звериной настороженности, только молчаливое, непостижимое Присутствие.

– Ах, какой ты милый, — подумала женщина, сама удивившись тому, с какой нежностью отозвалось в ней это нелепое создание, – иди сюда, я не обижу тебя.

Ей показалось, что странная собачка услышала её мысль. Она чуть качнулась, будто сотканная не из плоти, а из зыбкого вечернего воздуха, и сделала маленький шаг вперёд.

Женщина затаила дыхание.

– Скажи мне своё имя, чтобы я могла позвать тебя, когда в следующий раз буду читать свои мысли прошлого. Ты ведь пришёл их послушать? – снова робко подумала она, боясь спугнуть это хрупкое видение. – Курумо сказал тебе, что я жду? Найдёшь способ сообщить имя?

Существо не ответило ей. Только смотрело на неё своими невозможными глазами — так пристально, что на миг ей показалось: ещё немного, и тёплая тишина между ними обретёт смысл, станет речью, станет знаком, эмпатией, выраженной в материи.

Но этого не произошло.

Маленькое создание медленно поплыло назад, словно не шло, а отступало вместе с самой тенью. Его бледное тельце становилось всё менее различимым, черты таяли, котелок терял форму, и наконец оно растворилось в темноте так бесследно, будто никогда и не появлялось здесь.

Женщина ещё долго сидела неподвижно, вслушиваясь в дом, в его сухой старый скрип, в глубокую ночную тишину, где всё могло быть знаком и всё могло оказаться лишь игрой усталого воображения.

Но в груди у неё осталось странное чувство – не страха, не сожаления, а тихой, почти детской уверенности, что это существо пришло не случайно. Словно кто-то и вправду знал, что она ждёт. Словно ответ уже был послан ей – просто ещё не научился говорить словами.