Глава 1

Возвращение на Люксор X5

или как я стал собственным аттракционом

Время – забавная штука. Как личный тренер по саморазрушению, которого вы никогда не нанимали. Он ставит вам цели: «Цель №1: Добейся всего!». Вы пашете, вы почти у цели: агент, спецагент… Но оно такое: «Отлично! А теперь новая цель – потеряй всё! Это сделает тебя… многограннее!». Твою же мать в чёрную дыру! Но вам даже не дают вставить слово и моментом меняют декорации. А когда вы, разбитый и нищий, выползаете на финишную прямую этой кошмарной дистанции, он опять хлопает вас по плечу и объявляет: «Поздравляю! Теперь ты – поп-идол для дебилов и ходячий арт-хаусный проект под названием «Икона стиля отчаяния». Видишь – у нас всё получилось!».

А ещё этот тренер обожает интервальные нагрузки. Годы размеренной жизни остаются в памяти как лёгкая пятиминутная разминка. Но зато один короткий приступ паники может длится субъективно целую вечность. И теперь, когда моя жизнь стала памятником, они подходят и говорят: «Вау, какое крутое путешествие!». И я молча киваю, хотя в голове проносится: «Это не путешествие. Это – несчастный случай, растянутый на несколько сезонов. И я главная жертва. И режиссёр. И зритель, который хочет, чтобы это поскорее закончилось».

Извините, я отвлекся. Накрыло немного. А, вы же ещё не в курсе? Позвольте наверстать. Садитесь поудобнее, но не слишком – а то вдруг придётся срочно эвакуироваться из моего повествования через аварийный шлюз. Но пока будет немного скучно и поучительно, как инструкция к сборке гипердвигателя, которую писал поэт-символист под воздействием тяжёлых газов туманности Скорпиона. Назовем это «Три месяца назад. Глава «Триумф», или «Как я научился не волноваться и полюбил свой голопамятник».

Прошло уже три месяца. Или четыре. А может, всё это был один затяжной вдох между «Твою же…» и «Ну, вот и всё». Когда из тебя делают бренд, хронология твоей жизни проходит липосакцию. Из неё выкачивают всё живое – сомнения, страх и тот самый дурацкий смех сквозь слёзы. А потом накачивают силиконом глянцевых дат и официальных версий. Получается красиво, гладко и совершенно неотличимо от пластикового макета счастливой жизни. Можно тыкать пальцем – не шевелится. Идеально.

О чём это я? Ах, да. Погружение в славу – процесс, напоминающий консервацию. Тебя помещают в банку с рассолом из пафоса, закатывают крышкой публичных ожиданий и оставляют на полке достижений, где ты должен тихо дозревать до состояния идеальной закуски к пропагандистскому ролику.

Итак, я вернулся на Люксор Х5. Не с триумфом. А с ощущением какой-то даже неловкости, как будто пришёл на званый ужин в костюме, который только что использовал для тушения пожара в двигателе. В голове гудел один-единственный, вопрос, вертевшийся на перемотке: «И какого чёрта, собственно, дальше? Куда идти, когда все таблички с надписями «выход» оказались нарисованными на глухой стене?».

Люксор встретил меня. Не объятиями. Не ликованием. Но ледяным, выверенным до микрона гостеприимством, с каким чёрная дыра встречает случайную комету – без эмоций, просто неизбежным законом физики, в котором уже прописана конечная точка в виде сингулярности всеобщего равнодушия. Воздух здесь пах не домом. Он пах стерильным воздухом кондиционированных улиц, тоской по чему-то настоящему и едва уловимым ароматом готовящегося за моей спиной нового корпоративного мифа.

И самое ужасное – часть меня, та самая, что так отчаянно цеплялась за своё «настоящее я», с облегчением подумала: «А ведь это даже удобно. Не надо больше выбирать. Не надо быть. Достаточно просто соответствовать». И вот зто и было уже настоящей чёрной дырой. Той, что тихо и эффективно засасывает тебя изнутри, подменяя сущность – функцией, а жизнь – красивой, утверждённой всеми легендой. И ты даже не сопротивляешься. Потому что падать в такую дыру – нестрашно. Просто свободное погружение в вакуум чьих-то ожиданий.

Вообщем вскоре я предстал перед своим начальством в лице главного офицера разведки Ролта. Он, как обычно, олицетворял форму разумной жизни, эволюционировавшей для потребления отчётов и излучения разочарования. Всё тот же чёртов взгляд архитектора, который заказал дворец, а ему привезли сарай и теперь он из-за меня вынужден в нём жить. Так всегда. Ты приносишь им решение проблемы, а они смотрят так, будто ты принёс им мёртвого хомяка в коробке из-под пиццы. «И это всё?» – спрашивает этот взгляд. «Где презентация? Где сводные таблицы? Где предвосхищение наших неозвученных желаний?». Ты пытаешься объяснить, что спас, условно, три планеты от коллапса. А он качает головой: «Но ты опоздал на совещание. Ты нарушил поток. Ты создал сбой в красивой, предсказуемой системе, которая кормит нас самих собой. А это хуже, чем гибель цивилизации». И ты понимаешь: быть героем для них – недостаточно. Нужно быть ещё и удобным. А удобный герой – это не герой. Это милый домашний питомец в позолоченном ошейнике с логотипом корпорации.

Но в тот раз всё было уже не так. Начальство, разумеется, попыталось изобразить контролируемый выброс корпоративной ярости. Мол, агент, да как ты смел, покинуть Систему Лебедя без нашего позолоченного благословения?

Я лишь пожал плечами. Жест вышел усталым, как последний день дрона-уборщика перед списанием. К удивлению я не обнаружил внутри себя вообще никакой реакции. Будто я был не человеком, а пустым наноплащём, надетым на вешалку из усталости. Я смотрел на Ролта своим новым расфокусированным взглядом. Таким, которым видишь не боссов, а просто ещё одних существ, застрявших в своих костюмах-скафандрах и голографических отчетах.

– Орден Босоногих, – произнёс я, делая паузу, как перед выходом в космос, – Более не является оперативно-значимой единицей.

Ролт посмотрел на меня как патологоанатом на вскрытии, где труп внезапно сел и начал давать советы. В его глазах была смесь подозрения и тихой уверенности, что его сейчас разводят, но пока не понятно, на чём именно.

Пришлось упростить.

– Орден ликвидирован. В смысле уничтожено его логово и передатчик через который они делали свои террористические голографические вылазки по вселенной.

Опять молчание. Двусмысленное как неоновая вывеска над борделем философской мысли. Ну что ж. Если тебя не слышат – говори громче. А лучше – покажи. И я рассказал. А потом, как вишенку на торт его неверия, врубил голозапись от плазмоида. Да, ту самую, где мы, подобно компактному, но дерзкому солнцу, прошли через логово Ордена, как раскаленный нож через синтетическое масло, оставив после себя лишь эхо «Ну и как вам такое просветление?».

Он всё равно не поверил. И они всё проверили. И убедились. И рассказали остальным. И… щёлк. Что-то переключилось. Не в правде. В нарративе. Произошло магическое превращение. Со мной в главной роли. Система совершила свой излюбленный трюк. Ведь правда, которая не вписывается в удобный нарратив, проходит процедуру ребрендинга. Её не отрицают – её возводят в ранг высокого искусства. Неудобные факты становятся «смелыми метафорами». Предательство – «сложным моральным выбором эпохи». А я, живым носителем этой неудобной правды, бережно отполированным, покрытым лаком героического пафоса и выставленным в витрину под свет софитов. Из угрозы я превратился в арт-объект. Самый безопасный вид правды – та, которую можно купить как сувенир, не рискуя ничего понять.

Рассказывать подробности – всё равно что пересказывать сон пингвина про гигантского розового слона на велосипеде. Бессмысленно и немного стыдно. Но для полноты картины: в системе Электра (цены там такие, что даже покупка коктейля требует отдельного кредитного одобрения) под мой «подвиг» отвели целую планету. Не планетоид. Планету. Аттракцион: «Квест Агента-Спасителя». Целый мир, посвящённый моему «героизму». Там теперь можно пройти мой путь, начиная от

«Побега из чёрной дыры» (водная горка с чёрными стенками), поучаствовать в интерактиве «Диспут с монахиней» (аниматор задаёт неудобные вопросы, а ты должен бить его плазменным кнутом), и финал – «Очищение логова скверны пламенем истины» (салют из голографических огней и бесплатный коктейль «Сингулярность» на выходе).

Я сходил. Всё-таки новое положение обвязывает. Торжественное открытие траслировалось на всю галактику. Конечно предложили первому попробовать. И я как бессловесный зомби сдуру согласился. Прошёл половину, до момента, где аниматор в костюме Эллии с пластиковой улыбкой вещал о свободе от материального. И меня… не стошнило. Со мной стало хуже. Мне стало скучно. Осознать, что твоё самое живое, пьяное и отчаянное приключение превратили в пресный, безопасный парк развлечений, – это как обнаружить, что твой самый страстный роман пересказали в виде инструкции по сборке мебели. Все детали на месте, а души – ноль. Это хуже, чем смерть. Это… какая-то анестезия души. Тебе показывают чучело дракона, который чуть не разнёс тебя в клочья и говорят: «Смотри, какой милый! Можно потрогать».

Так что теперь можете звать меня Агент-Спаситель. Только, пожалуйста, без слёз умиления. У меня на них аллергия. Развилась недавно. Ах, да, кульминация. Жемчужина в короне этого цирка.

Я же ещё стал причиной заварухи в Межгалактическом Совете. Вот это было действительно интересное кино. Как помните, Орден подкупил большую их часть. И мне пытались поручить миссию по подкупу последнего Мастера Рандли – жуткого рептилоида, но, как выясняется немногого из честных. Когда я доложил об этом моему начальнику Ролту, возникла серьёзная заминка. Всё-таки Совет – высший межгалактический орган. Избирается раз в десять лет. И даже альтернативы ему не предусмотрено. Как сейчас помню кабинет Ролта полутёмный как совесть хорошего политика.

– Если это правда, – сказал он, не глядя на меня, – то мы оба в большом, парсеков на десять, дерьме. Вы понимаете, что будет стоит этой информации выйти за пределы этой комнаты…

– …то сначала убьют гонца, – закончил я за него. – Потом сожгут донесение. Потом объявят гонца сумасшедшим, а донесение – фальшивкой. А на месте, где всё это произошло, построят ещё один аттракцион. Я в курсе.

Он кивнул, и в этом кивке была вся усталость галактики.

– Но и молчать нельзя, – он протёр переносицу, и в этом жесте проступила беспомощность, которую он пока скрывал за всеми своими масками.

Между нами пауза повисла, массивная, как астероид из чистого абсурда.

И тут во мне проснулся тот самый самоубийственный рефлекс неконтролируемой импровизации: «Когда все пути ведут в никуда, самое время протоптать свой, самый дурацкий и нелогичный».

– Дайте мне выступить в Совете, – выпалил я.

Он вздрогнул от неожиданности, будто я предложил ему засунуть голову в работающий пищевой синтезатор, чтобы посмотреть как он работает.

– Зачем Вам это? – он наконец посмотрел на меня. В его взгляде было непонимание андроида, которому показали карточный фокус.

– Пока до конца не знаю. Но, есть впечатление, что всё по ходу разрешиться. Ответственность беру на себя, тем более, что мы с Вами пришли к общему мнению относительно очевидных последствий для меня. Не отказывайте. Это мой личный, глупый, может даже последний квест. Или мне выкручиваться самостоятельно? Второй вариант будет грязнее. И гораздо менее контролируемо.

– Это шантаж, агент? – в его голосе была попытка вернуть наши старые, удобные ему отношения. Звучало это так же нелепо, как попытка зарядить плазменный кнут от солнца.

– Ролт, – вздохнул я, – Давайте уже без этого. Мы оба знаем, кто я сейчас. И знаем, что завтра меня может не быть. Так что доверьтесь. Или сделайте вид. Но дайте мне выйти на эту сцену.

Он прищурился, его лицо стало похоже на карту местности с плохим прогнозом. Я просто ждал не отводя взгляд. Он смотрел долго. Видно искал в моих глазах сумасшествие, амбиции или страх. Не нашёл. Нашёл только скучающее любопытство. И это, видимо, его убедило.

– Хорошо, – сдался он, – Через два дня. Организую экстренное заседание. По поводу вашего… триумфа. Им же хочется зрелищ. Надеюсь, Вы их не разочаруете.

– О, – я позволил себе лёгкую, кривую улыбку. – Веселье я гарантирую.

– Вижу Вы настроены по боевому. – он явно не разделял моего оптимизма, – Кстати, могу предложить им открытое заседание с трансляцией по галактике.

– Да, желательно. Чтоб когда бомба взорвалась волна дошла до самых её отдалённых уголков.

И я ушёл. Готовиться к своему главному выступлению. Без страховки и дублей. Без шансов на аплодисменты. Но зато с одним-единственным, дико дорогим бонусом – возможностью сказать всё, что думаю. В прямом эфире. На всю галактику.

Глава 2

Инвестиции в молчание или

Как тебя превращают в манекен с грузом совести

Я, конечно, бывал на заседаниях Совета. В роли фона. Быть фоном для принятия судьбоносных решений – это особый вид медитации. Ты учишься выглядеть так, чтобы не привлечь лишнего внимания, и смотреть вдаль с видом, будто твой мозг обрабатывает терабайты стратегических данных, а не решает, что заказать сегодня на ужин.

Но выступать? Выступать – это уже другая лига. Для меня это было как выйти из зрительного зала прямо на арену в костюме морковки, чтобы объяснить тиграм преимущества растительной диеты. Уровень самоуверенности, граничащий с диагнозом. Неутешительным.

Я висел. Буквально. На небольшой антигравитационной площадке, которая напоминала не трибуну, а скорее изысканную пыточную конструкцию для тех, кого хотят унизить с максимальным комфортом. Посередине – скромный пульт, будто говорящий: «Вот твой микрофон, букашка. Попробуй прожужжать что-нибудь внятное».

Я оглянулся вокруг. Площадка, эта крошечная летающая таблетка от скромности, значительно поднимала не только меня, но и мою самооценку. Приятно осознать, что тебя вознесли на пятьдесят метров над обычным миром простых существ. Но глядя на то, что впереди понимаешь, что это лишь только чтобы ты почувствовал себя ещё меньшим перед этим давлением государственной архитектуры.

Передо мной расстилался полукруглый зал. Не зал. Пещера. Геометрическое воплощение коллективного «Мы здесь решаем». Пещера важности, где сталактитами свисали нерешённые вопросы, а сталагмитами подпирались непоколебимые догмы. И где-то в её полутёмной глубине были они – самые главные существа во вселенной.

Вдаль от моей площадки лучами расходились линии, нарезая пространство на десять равных кусков священной геометрии власти, будто праздничный торт вселенского масштаба, который могли есть только они. И в каждом таком куске, размером с парковку для моего ZX, восседал член Совета. Каждый в своём персональном вакууме значимости, отделённый от соседа не стеной, но непреодолимой пропастью статуса. Они «владели» этой своей порцией права. Не как соседи, а как параллельные вселенные, сходящиеся в одной точке наблюдения: во мне.

«Похоже до них метров около ста. Плазменным кнутом быстро и достанешь» – подумала во мне циничная суть спецагента. Но кнутов, конечно, у меня с собой и не было. Как и иллюзий.

От места моего подъёма и вдаль к ложам членов Совета раскинулось живое море из всевозможных существ, которым посчастливилось попасть на этот мой концерт. Это пространство колыхалось и издавало радостные звуки как единый организм, которым в сущности оно и было.

Заседание открыл председатель. Тирс Мо. Землянин. Представитель моего вида. Но в этом зале он был не человеком. Он был инсталляцией. Живым элементом декора, чья функция – озвучивать предписанный ритуал.

– Межгалактический совет, – начал он и его голос звучал не из далёкой точки, а прямо у меня в ухе, будто добрый психолог, который уже приготовил направление в тихую лечебницу, где тебя забудут навсегда, – Внимательно изучил все материалы, касающиеся вашего… подвига.

Он сделал микро-паузу на слове «подвиг». Достаточную, чтобы я успел подумать: «Ага, сейчас будет «но». Но… не угадал.

– То, что все мы впечатлены вашим мужеством и отвагой, – продолжил он, – Это всего лишь очень поверхностная возможность сказать то, что мы действительно испытываем в этой связи.

«В этой связи», – пронеслась мысль, – Адская ты плесень, они даже одобрение выражали канцелярскими штампами.

– Тем не менее, мы не застрахованы от того, что Орден не продолжит свою деятельность. В этой связи у нас есть к вам ряд вопросов. Пожалуйста Мастер Рандли, начинайте.

И тут передо мной из клубов голографического дыма материализовалось это.

Рептилоид Мастер Рандли. Увеличений в… в сотни раз? Сложно сказать. Его голова, находившаяся на одном уровне со мной была размером с зал моего ZX. Я стоял на своей крошечной антигравитации площадке. А передо мной висел монстр, чья проекция могла бы накрыть целый дом. Это был не допрос. Это было представление. А я – главный и единственный живой экспонат.

Дальше началось то, что с большой натяжкой можно было назвать «общением». Это было похоже не на допрос, а на медленный, ритуальный проход через строй из десяти вселенных, каждая из которых вращалась исключительно вокруг собственной оси. Каждый член Совета, не покидая свою вакуумную капсулу значимости, считал своим священным долгом не столько задать интересующий вопрос, сколько продемонстрировать глубину своей проницательности, масштаб своей заботы и тот специфический, тонкий ужас, который вызывает у него мысль о неподконтрольной галактике.

– Сколько, по вашим оценкам, может быть членов Ордена? – спрашивал один, растягивая слово «может» так, будто в нём был спрятан потаённый смысл, доступный лишь избранным.

– Какие существа… в основном… в него входят? – вторил другой, делая многозначительную паузу, как будто я должен был сам догадаться, что правильный ответ – «Те, кого мы уже занесли в чёрные списки, но пока не арестовали».

– И… технологии? Какими технологиями они владеют? – шипел третий, и в его голосе звучал не страх перед угрозой, а жадный, профессиональный интерес коллекционера, который хочет знать, какую именно редкую безделушку у него чуть не украли.

Казалось, этому не будет конца. Каждый вопрос был не запросом к информации, а маленькой, тщательно отрепетированной речью перед невидимой но реальной аудиторией в галактике. «Смотрите, – говорила каждая их интонация, – Как я глубоко копаю. Как я переживаю. Как моя голова занята исключительно судьбой мироздания. Я был для них не собеседником. Я был живым реквизитом. Очередным экспонатом в их музее собственной важности, на котором удобно развешивать таблички с надписями «Вот как мы работаем» и «Наша бдительность не знает сна».

И я отвечал. Медленно, односложно, как заевшая голограмма с официальным отчётом. Мои слова были лишены деталей, эмоций, каких-либо крючков, за которые могло бы зацепиться их любопытство. «Приблизительные оценки… Разнообразный видовой состав… Технологии в основном кустарные…» Я не врал. Я просто предлагал им пресную кашу фактов, от которой не хочется брать добавку. Моя цель была не просветить, а не спровоцировать. Не дать повода для нового витка этой бюрократической карусели, где каждый следующий круг был ещё скучнее и бессмысленнее предыдущего.

И наконец, это закончилось. Не потому, что вопросы иссякли. А потому, что ритуал требовал кульминации. Церемонии.

Тирс Мо, председатель, отплыл от своего центрального сектора. Его антигравитационная платформа, такая же, как моя, но словно бы начищенная до более дорогого блеска, плавно поплыла в мою сторону как воплощённый итог, как живая, разумная точка в конце долгого и нудного предложения.