Часть первая: Бук

Во мраке сдавленного нёба, под плясом бархата Ульгéня: ты слышишь вой чужой себе на злобу. Со смехом вспоротой гиены.

Турá – священный круг. Запри все двери, младая рука… Голодный вор, проклятый Бук, Откусит нежные малюточки бока.

Утренний сквозняк пробежался по мальчишескому носу, из которого капнула кровь. Капля въелась в дерево несуразным пятнышком, и стол сразу затрясся: по голове с размахом вдарила отцовская рука.

– Вьюник, паразит.

Батька не говорил – рычал. Вечно голодный бурый медведь с тоской по дикой берлоге – не нравилась ему выхоженная матерью просторная айлу, их общий дом вот уже как пятнадцать лет после перехода через речку Чемал.

– Слушайся отца. Уже одиннадцать песен прошло, ты всё дурью маешься.

Наставления матери были с запахом укора, недовольств и сожалений. И ещё подгорелой каши с мясом – вязкий навар склеивал зубы.

– Не выспался… – бурчал Вьюник, пытаясь заглушить звон в ушах.

– Ночами никому спать не даёшь. Бестолковый.

– Да не я-то, пап!

Ошибка. Встал из-за стола раньше отца и получил ещё один шлепок. Обидно до сдавленной груди и поджатых губ…

Вьюник перестал быть ребёнком, как только родилась его сестрёнка Сынмá: большие наливные щёчки, пухлые ножки, что стучали по воздуху как ошалелые и благозвучный детский смех… На зависть духам гор и водоёмов. Сокровище семьи, талисман счастья.

И подлинное проклятие.

Казан вылизали, за собой прибрали. Настала пора работы. Свои поручения Вьюник выполнял быстро и сразу же сбегал: его следы скрывали облака. Пока тени кусают огород и стойла – взор отца рассредоточен. По числу углов жилища, что напоминало деревянную юрту, можно судить о благосостоянии семьи. Айлу Бату, отца двух детей и мужа, была одной из самых больших. Но все богатства омрачались единственным жителем… их сыном.

В защищённой горной «змеёй» долине по утрам спокойно, только животина лениво машет хвостом, будто хвастаясь, у кого кучи больше. На юге раскинулись вольные пастбища и манили своим простором лукавый ветерок, пробившийся из каменных трещин.

Восседавшие под шатром ткачихи уже с утра провожали Вьюника громким молчанием: подбородки, как сушёная курага, только и кривились, если мальчишка зыркнет куда не надо. Не любили селяне «дурачка-вьюнка», неспокойным он был, с гаденькой коркой. Все дети как дети: купаются в речке, гоняют горностая и радуются сжиганию чучела на ярмарке Дьылгаяк1^[1], провожая год.

А этот… Суетлив. Проблемное дитя. Ни с кем не мог найти общий язык.

Сам Вьюник прекрасно знал, что о нём думают, но плевался как чертёнок, строя рожицы.

– Вьюнок – вонючий черенок! Загнанный в пещеру, сдох! – прибежала местная ребятня и стала распыляться любимым стишком, дразня горе-мальчонку, который нёс ведро с подгнившим сычугом и шкварками.

– Ну, прочь! Уроды! – кричал прокажённый вниманием, замахиваясь ведром.

Все бросились врассыпную. Смеялись, дурачились и пытались выхватить ручку.

– Сдох!

– Сдох наш вьюнок!

Терпение как натянутая нить. Ткачиха зевнула – нить порвалась. И Вьюник разозлился: свободной рукой схватил камни и стал швырять в обидчиков, целясь в спины. И больно, и неопасно.

Один из камней попал в нос неугомонному сыну кузнеца, слишком дохленького и с чересчур нежной душой. Завопил, да как схватился за голову, падая на землю… Всё озорство так и потухло. Уходя, Вьюник только и слышал: «У него кровь! Зовите старших!»

День начинался с обыденной встречи охотников, что несли капканы и ставили новые ловушки. На участках стучали мотыги, а рыбак на коне вовсю скакал к речке, чтобы проверить сети.

На уединённом холме, где недалеко в норках жили упитанные суслики, красовалась размашистая лиственница. От неё веяло надеждой, словно второе солнце над селением.

Листва скрыла шёпот детских губ:

– Ээзи, прими подарок и защити мой дом.

Божество, хозяин Золотых Гор, Его представляли стариком в белых одеждах. Считалось, что увиденный во сне Хозяин одаривает поддержкой в любых делах.

Печально поглаживая кору, Вьюник достал из-за пазухи белую ленту и привязал её с восточной стороны. Цвет молока, жизни – лента присоединилась к своим подружкам, и кончики столкнулись на ветру. Огорчённый, что уже завешенное дерево всё никак не призывает светлого духа, Вьюник сел и заклевал под колыбельную природы.

Впервые за много ночей ему не снились кошмары, только журчащие ручьи и улыбка родителей. Как давно он её не видел? Да, как родилась малышка… Она получала всё, и винить её в этом – страшное злодеяние.

Во сне тоненькие ручки касались кончиков полыни, мягких и душистых. Наперегонки с бликами он плескался в речке. Синяки под глазами исчезли, а вечный холод на коже сменился приятным теплом. Вьюник смеялся. До тех пор, пока голову не раздробил плач младенца.

– Соня!

Над ним нависла тень единственного друга, который появлялся по сезону: он жил у кочевников, коих не жаловала долина Еландá. Вот и сегодня тайно пробрался повидаться с Вьюником.

– Токо! Давно стоите?

Друзья обнялись.

– Две луны. Меня сюда еле отпустили, ваш главный, заноза-учурлý, совсем с нашими рассорился. Так и знал, что опять здесь будешь! Мать ещё не заметила, как ты её сорочку рвёшь?

– Ну, тиха! – испугался Вьюник. Большого труда стоит «терять» на стирке белую одежду, чтобы потом нарезать побольше лент, – Сам знаешь: надо.

Испарился весь задор долгожданной встречи. Оба выдохнули и присели друг напротив друга как зашуганные лягушата.

– Он всё не отстаёт? – спросил Токо, снимая любимую шапку с рожками забитого телёнка.

– Каждую ночь приходит. Пытается зайти внутрь. Я пока гоняю, но устаю.

– Отцу…

– Нет, пытался! Не верит. Однажды почти увидел… Тварь сбежала.

– У, погань! У нас все знают, что просто так Бу…

– Не произноси вслух!

– Ай, да-да. Береги Сынму. Это тварь за ней приходит, чтобы сожрать.

Вьюник стиснул зубы и ударил кулаком о землю.

– Знаю! Не позволю. Трупом лягу, но не позволю.

Подарив Токо ведро, мол, дар одной общине от другой, они распрощались. Условились встретиться на следующий день, чтобы порыбачить по другую сторону холмов. Токо часто звал Вьюника погостить, старейший мог бы помочь ему в страшной беде мудрейшим советом. Но запуганный ягнёнок никогда не покинет материнское стойло, пусть в нём и остался лишь один запах.

Темнело в краях Еланды быстро: короткие закаты проносились под стук кремня и первую искру костра. Пушистый бражник дразнил притаившегося манула трепетом крыльев, пока его жёлтые очаги с хищностью завораживали пространство перед собой. Ступала мягкая лапа кротко, как и сапог изгоя Вьюника – оба были осторожны и недоверчивы.

Под звёздным сводом запела красавица-Инар, прижимая свои длинные косы к телу, что по красоте напоминало здешние пейзажи. Её голос достигал пиков, уносился за пролежни веков, где люди отдавали почёт божествам, веря в ответное благословение.

Чистая песня – доказательство их любви, невинной и покорной. Все сидели неподвижно и боялись шевельнуться, самые потаённые душой и вовсе закрыли глаза. Ослеплёнными видели, как Природа-мать и Хозяин-отец невесомо целуют их макушки, шепчут сказки их детям и одаривают скотину здоровьем.

Вечерние песнопения Вьюник пропускал, у него были иные ритуалы. Для зависти нет часа. Он возвращался домой, околдованный своим крепким дневным сном.

Отец стоял на пороге и держался за топор, пока во тьме его блестели глаза, налитые гневом. Грубые пальцы поглаживали обух, и сын остановился, пытаясь сохранить силу духа и не заплакать. Рот открывался и беззвучно замирал, пока тяжёлый шаг приближался.

Его схватили. Уволокли внутрь, чтобы глухие удары топорищем не помешали Инар и её любви миру. Схватившись за порог, Вьюник возжелал одного: пусть отец устанет и прекратит свой суровый урок.

Вьюник худ, напуган и болен, но всё же пытался защититься, выставляя руки. Его не щадили в силу возраста – такова отцовская школа. Отец брал топор только при самых крайних проступках. Неужели сломанный нос сына кузнеца стоит вскриков своего дитя, за которым всего одиннадцать лет учёбы жизни?

После нового удара Вьюник увидел золотые переливы шепчущего ковыля, поросшего в несколько стеблей и махающего своими кисточками. Такой рос за границей Еланды, высокий, что можно затеряться. Появившаяся длинная фигура стояла поодаль и содрогалась… Смеялась? Больно. Жгуче больно. Извечный страх, что эта кара станет его последним воспоминанием, не исчезал. Вьюник зашмыгал носом, и тогда отец остановился, вытирая липкий лоб.

Как только мальчишечья дрожащая рука, что волочилась за животом, стала тянуться к двери – тотчас и пригнулась ковыль-трава, превращая шёпот в дикий вой. Призывал.

Вьюник встал, тяжело дыша, и размазал кровь из разбитой губы по доске, запирая все замки. Песня закончилась, и он сел на пол.

Родители, отделённые навесом из толстых шкур, готовились ко сну: целовали Сынму, пока она сосала румяный пальчик и прыскала пузырями во все стороны. Их умилила её детское обаяние. Души не чаяли в своей дочурке, словно познав любовь материнства и отцовства впервые. Заснули быстро, пока сын сторожил порог подобно избитому щенку, что всегда вернётся к хозяевам с камнем на шее.

Скрежет появился глубокой ночью и тогда Вьюник схватился за топор, даже не веря, что поднимет его. Но твари об этом знать не обязательно. Дыхание участилось, отдаваясь тянущей болью между рёбер. Снаружи мелькали тени: играли в щёлочках, чьё-то дыхание целовало жерди, пытаясь попасть в тепло.

«Уйди…» – думал Вьюник.

Тощие пальцы обольстительно постучали длинными ногтями, просили пустить внутрь. Так скребётся кот, когда замёрз, но никак не пожиратель.

«Чудище! Оставь нас в покое!»

Удар.

Настойчивый! Такой размах не терпит отказа.

Вьюник подтянул колени и уткнулся опухшим лицом, сдерживая трусливую дрожь. Снаружи хрипло смеялись, улюлюкали, дёргая за ручку двери. Ночь только начиналась… Дозор тяжёл, но оправдан, ведь неподалёку мирно посапывает малютка-сестрёнка.

Тишина наступила после двух часов, и Вьюник позволил себе прикрыть колючие от усталости глаза, не выдерживая горячий натиск Ночи: «Всего минутку… Можно? А потом снова в бой. Прошу тебя, Хозяин, защити мою сестрёнку».

Тотчас под лёгкий скрип и открылась дверь, впуская непрошеного гостя. Рваный подол огладил пол и беззвучно пронёсся мимо заснувшего стражника, что держал орудие, которого боялся больше, чем тот, кому оно предназначалось. Хищная тень пробралась в спальню и застрекотала над спящими головами родителей, хаотично шевеля длинными уродливыми ногтями.

Сынма стала ворочаться и отвлекла на себя внимание оборотня из страшных сказок.

Бук. Пожиратель детей. Хищник.

Он втянул дырой, что заменяла ему нос, манящий запах молочка со сладким маком. Плавно навис над колыбелькой и задрожал, смакуя нежную кожу в своей дряблой руке.

Вьюник поднял голову и первое, что увидел: два горящих красных глаза. Они отдалялись… Дверь открыта… Сестра…

– Сынма! – вскочил мальчишка и схватился за стену, чтобы не упасть: комната потемнела. – Это Бук! Бук!

Живот скручивало от спазмов, хотелось изрыгнуть из себя всё слабое, вылезти из молодого тела и стать крепким, как отец. Вьюник помчался в ночь, за алыми факелами. Он истошно кричал, пытался разбудить селян, но ветер наглухо дул в другую сторону. Неожиданный противник!

Его единственные ориентиры: огни и редкие вскрики сестры, что, должно быть, звала брата. А он бежал, падал, разбивал коленки, но вставал и пытался не сбиться с пути, пока глаза щипала солёная влага. Смог! Добрался до границы, где перед высокой травой, которую окружал дикий вой, стоял оборотень.

– Верни её! Умоляю! Б-у-у-ук! – взмолился Вьюник. – Забери меня!

От протяжённого «у» разбежались каменные куропатки, недовольно вертя крохотными шеями. Бук, замотанный в бирюзовую рванину, что струилась как по магической призрачной воде, медленно повернул закрытую капюшоном голову.

Его бледные костлявые руки любовно прижимали ребёнка к себе, а из покрытой мраком рожи слышался шелест крыльев. Колыбельная монстров усыпляет крепко, но на то и навсегда.

Сынма удивлённо открыла ротик, доверчиво прижимаясь к Буку. Её уши щекотали крылышки, и девочка морщилась, стуча пяточками.

– Прошу… – Вьюник протянул руку со сдавленном писком-мольбой. Бук сразу скрылся: подобно эфирному духу шмыгнул к земле и поднял столб пыли.

Вьюник неестественно выгнулся вперёд, оставляя шею позади, и на мгновенье повис в воздухе, хрипло зовя на помощь. Как неугомонную мошку, некая сила припечатала его к земле и ударила изнутри. Ощущая прохладную почву под щекой, лишённый последней надежды, Вьюник уснул.

Самая горькая ночь в его жизни сопровождалась жутким сном. Слишком реальным.

Их домик одиноко стоял на объятом снегом пустыре. Вокруг – мёртвая тишина и лишь короткие всхлипы. Дрожащие острые плечи нарушали трупный покой – впереди сидела девушка и гладила грубо отрезанные патлы, в прошлом: шикарные локоны.

– Почему ты плачешь?

Вьюник не узнал свой голос. Будто простуженный, схваченный за горло. Такой звук может только напугать…, и он был знаком заблудшему в иллюзиях. Девушка повернулась: красивое лицо, всё те же пухлые лепестки с запёкшейся кровавой коркой и любимая родинка матери над верхней губой.

«С-Сынма?» – не мог поверить Вьюник. Такая взрослая, незнакомая. На ровной коже нездоровые испарины, а ресницы дрожат на морозе. Вокруг неё разбросаны алтайские тюльпаны – обряд «чистоты» перед замужеством, но кто посмел лишить её источника женской силы?

И тогда девушка завопила, закрывая лицо. Защищалась. В её воплях можно было расслышать: «Нет! Прости меня! Я не хотела тебя позорить, папа!». Плох покровитель рода Вьюника, раз наяву и во сне заставлял бедную Сынму страдать.

Проснуться от мягких поглаживаний по волосам – мечта брошенного дитя, что уже позабыл о ласке. Вьюник с трудом разлепил веки, но рядом никого не оказалось. Только неясное наваждение, как после внезапного откровения.

Рассвет обрушился на Еланду: заблеяли бараны, на улицах развешивали шкуры для проветривания – шаманы предсказывали солнечный день. Массивные столбы с вырезанной фигурой у каждого дома манили свою семью для утренних молитв. Золотой край оживал, пока долина купалась в лучах ясного солнца.