Часть I

Глава 1

Под жарким солнцем Судана на залитой кровью поляне Кеплер дал обещание умирающей монахине. И теперь, сдержав его, он задавался вопросом, что ему вообще ещё делать в Европе.

*****

Путь от Сент-Этьена до границы с Люксембургом занял у него чуть больше пяти часов. Он остановился на первой же придорожной зоне отдыха, которую увидел на территории Великого Герцогства. Во-первых, за этот день он проехал уже полторы тысячи километров, а во-вторых, с раннего утра ничего не ел.

Кеплер машинально жевал шницель, толком не чувствуя его вкуса, и так же неумолимо, как сгущалась темнота за окнами, таяла его уверенность в собственном будущем. К растерянности, вместе с чувством сытости, добавилась усталость. Поев и расплатившись, Кеплер сел в свою машину, откинул спинку сиденья и закрыл глаза.

Он резко проснулся три часа спустя и потянулся к пассажирскому сиденью, чтобы убедиться, что АВСМ по-прежнему надёжно лежит на своём месте.

Лишь тут он осознал, что находится не в Африке и сидит не в джипе.

Глава 2

На оставшиеся четыреста километров до Штайнфурта у Кеплера ушло чуть меньше четырёх часов.

Когда он добрался до родного города, над его крышами уже занимался рассвет. Ясный свет восходящего солнца казался ему не радостно-золотым, а каким-то блёклым.

Запах кофе на бабушкиной кухне и уверенность в том, что она там, всё же немного подняли Кеплеру настроение. Когда он вошёл в кухню, бабушка с чашкой в руке отвернулась от кухонного стола, посмотрела на него поверх очков, улыбнулась, поставила чашку и жестом предложила Кеплеру сесть. Прежде чем сделать это, он коротко прижал её к себе, а она погладила его по голове. Какое-то время они молча пили кофе и задумчиво смотрели в окно.

Затем бабушка вдруг смущённо посмотрела на Кеплера.

— Ах, Дирк, ты помнишь Катрин Эрлер?

Кеплер в крайнем изумлении перевёл взгляд на бабушку.

— Что?

— Я хотела сказать тебе раньше, — торопливо, как бы оправдываясь, пояснила бабушка, — но после твоего возвращения всё было так сумбурно.

— Неважно, — поторопил её Кеплер. — Что с Катрин?

— Она была здесь около года назад, — рассказала бабушка. — Сказала, что ты спас ей жизнь в Африке. Хотела узнать, нет ли от тебя вестей. — Она улыбнулась. — Очень милая девушка. Кто она?

Кеплер с удивлением задался вопросом, как Катрин смогла найти его дом. Затем вспомнил, что она видела его паспорт.

— У нас там кое-что было. — Он избёг слова «секс». — Но, думаю, это только потому, что я ей помог.

— Нет, — строго возразила бабушка. — Она действительно хотела увидеть тебя снова. Она очень расстроилась, что тебя не было. — Она укоризненно посмотрела на Кеплера. — Но, видимо, она именно этого и ожидала. Она кое-что для тебя оставила.

Она встала и подошла к шкафу, где хранила всё подряд: от таблеток аспирина до дешёвых ножниц, которые ей когда-то всучили на пороге. Порылась в ящике и выудила большой коричневый конверт. Протянула его Кеплеру и с любопытством на него посмотрела.

Полностью проигнорировав этот взгляд, он коротко поблагодарил её и ушёл в свою комнату. Там он сел на кровать и посмотрел на конверт.

Перед глазами мелькнули образы Катрин, всплыло полузабытое воспоминание о её коже — неуловимое, но щемящее и тоскливое. Он отогнал его и вскрыл конверт. Внутри лежали ДВД-диск и конверт поменьше, белый, на котором стояло его имя и пометка лично. Кеплер отложил диск в сторону и вскрыл маленький конверт.

«Привет, Дирк», — начиналось письмо Катрин, написанное прямым, резким почерком. — «Я хотела ещё раз сказать тебе спасибо за то, что ты спас мне жизнь. И за то, что сделал всё, чтобы я благополучно добралась домой».

Кеплер поднял голову, вспомнив Катрин в аэропорту Кадугли. Одинокую, беззащитную, с потерянным взглядом.

«И, может быть, ты сможешь спасти меня ещё раз. Дело в том, что я не знаю, что делать со своей жизнью. Я чувствую себя потерянной, словно моё существование лишилось смысла, временами я просто функционирую. Я не могу забыть тамошнюю жизнь, со всем её волшебством и всей её жестокостью; столько горя посреди красоты меняет человека. Я постоянно спрашиваю себя, по какому праву я могу безопасно переходить улицу и пить чистую воду, почему у меня вдоволь одежды и еды, а у тех людей — нет. Мне стыдно, как будто я веду эту хорошую жизнь за их счёт. Я постоянно думаю об Африке, и здешние проблемы кажутся мне второстепенными и бессмысленными. Моя семья и друзья говорят, чтобы я всё забыла и просто жила. Но я не могу. Я хотела показать миру, как там страдают люди, но мир лишь мельком взглянул на мои фотографии, сочувственно покачал головой — и вращается дальше. И я подыгрываю ему: фотографирую курортные райские уголки и моделей и даже хорошо на этом зарабатываю. Почти всё я жертвую для Африки, но от этого ничего не меняется».

Перед глазами Кеплера вдруг возникла первая разрушенная деревня, которую он увидел в Судане. Раздутые трупы возле убогих хижин, бродячая собака. Полтора дня он ждал — вдруг кто-то всё же выжил и вернётся. Затем он уехал обратно на своей гружёной Скании. В тот день его сердце, как и у Катрин, в оцепенении замерло. Последующие сражения, возможно, и были правильным делом, но они вообще ни к чему не привели. Зато он на этом даже разбогател. Но о том, чтобы помочь этими деньгами кому-то, ради кого он тогда готов был умереть, он и не подумал. А Катрин искупала вину, которой на ней не было.

«Ты, наверное, спрашиваешь себя, к чему вообще это письмо, — читал он дальше на следующей странице. — Что ж, мне стало легче после того, как я всё это написала, и потому что я знаю: ты меня поймёшь. Я чувствую такую сильную связь с тобой, как ни с кем другим. У меня больше никого нет, я ни с кем больше не могу найти общий язык. На ДВД-диске — фотографии, которые я сделала в Африке. Может, ты захочешь показать их своей семье, чтобы они поняли, как там всё обстоит. А тебе я хочу подарить кое-что, что всегда будет напоминать тебе обо мне. Это лежит в отдельной папке, которая предназначена только для тебя, её можно открыть только на ПК. Пароль — это то, на что мы смотрели ночью перед твоей хижиной в Судане. То, что находится в этой папке, не дало поблёкнуть моим воспоминаниям о тебе. Надеюсь, ты не погиб на этой безумной войне и скоро мне позвонишь. С любовью, твоя Катрин».

Под этой строкой были указаны два телефонных номера.

Впервые за долгие месяцы Кеплер почувствовал себя хорошо. Катрин была оправданием его поступкам. Он убивал ради неё, но за неё он пошёл бы и на смерть. Возможно, поэтому она не считала его плохим человеком. Сам он так не считал, но было приятно, что она думала иначе.

Кеплер отложил письмо, достал мобильник и набрал номер стационарного телефона. Тут же включился автоответчик: номер не существует. Удивлённый Кеплер набрал мобильный номер. Долгие гудки. Он уже хотел повесить трубку, когда наконец на том конце ответили. На секунду его сердце было готово разорваться от радости. Но затем снова сжалось в кусок льда: женщина на другом конце провода была не Катрин. И она не знала, кто такая Катрин. Этот номер принадлежал ей уже пять месяцев.

Его любовь, на мгновение оказавшаяся такой близкой, словно снова стала частью его самого, теперь была так же далека, как и год назад. Кеплер включил ноутбук. Третий по счёту номер на фамилию «Эрлер» с кодом 0431 в интернет-справочнике оказался номером родителей Катрин. Её мать сухо сообщила, что Катрин уже полгода в разъездах от организации Гринпис. Затем осеклась и спросила, кто звонит.

— Кеплер. Я знаю вашу дочь по Судану.

— Дирк Кеплер? — скептически переспросила женщина.

Теперь настала очередь Кеплера удивляться: своего имени он не называл.

— Да.

— Я... — женщина запнулась, прежде чем продолжить. — Я благодарна вам.

— За что? — озадаченно спросил Кеплер.

— За то, что вы защитили мою дочь.

— Э-э... Вам не за что меня благодарить, госпожа Эрлер.

— Катрин страшно по вам скучала. Она так надеялась, что вы вернётесь. — Мать Катрин помолчала. — Но вы не звонили. А она была совершенно разбита с тех пор, как вернулась оттуда. — Её тон был полон отвращения ко всему, что было связано с Африкой, в голосе слышались слёзы. — В какой-то момент Катрин просто перестала с этим справляться. Потому она уехала.

— И с ней не связаться?

Мать Катрин на мгновение замешкалась.

— Послушайте, Дирк... — она запнулась. — Она кое с кем познакомилась. И он сделал для неё то же, что и вы — только по-другому. — В её голосе звучала мольба, словно она хотела оправдать Катрин. — Она наконец-то нашла покой, Дирк.

Кеплер беззвучно выдохнул.

— Он хорошо к ней относится?

— Да. — Голос матери Катрин вдруг потеплел. — Они помолвлены.

— Она его любит? — это было единственное, что ещё хотел знать Кеплер.

— Да.

Возможность снова увидеть Катрин, ещё пару минут назад казавшаяся такой осязаемой, дала Кеплеру понять, что он всё ещё любит её. И насколько сильно он её любит. Но с того самого момента, как он впервые её увидел, он хотел лишь одного: чтобы она была свободна и счастлива.

— Пожелайте им обоим всего самого наилучшего от меня.

Мать Катрин с облегчением вздохнула.

— Спасибо, Дирк.

Кеплер повесил трубку, собрал листы письма и положил их в один из ящиков своего письменного стола. Несколько минут он сидел неподвижно.

На мгновение в нём зародилась крупица надежды, что он смог обвести судьбу вокруг пальца. Как тогда, когда он познакомился с Абуди.

И так же, как он хладнокровно застрелил генерала, сейчас Кеплер убивал свою любовь к Катрин.

Но на этот раз отпустить было сложнее, и он сам этому поразился. В Судане у них с Катрин не было будущего. Здесь оно, возможно, и было бы осуществимо, но обстоятельства не позволили. Да так оно было и лучше. В Судане ситуация была экстремальной. Хотя там они и стали очень близки друг другу, в нормальных условиях этого оказалось бы недостаточно для прочной связи. Это превратилось бы в дилемму, в которой Катрин пострадала бы ещё больше, причём сильнее, чем он сам. Теперь у неё был шанс справиться со своей травмой. У самого Кеплера такой возможности не было, но он не испытывал по этому поводу разочарования. Если ты чётко осознаёшь свои варианты — а он получил блестящую подготовку именно в том, чтобы распознавать свои варианты, — любую боль при некоторой сноровке можно отключить. И тогда становится неважно, насколько сильно ты чего-то хотел. Если ты этого не получал, то всё равно не было больно — это закаляло. Возможно, это было неправильно, и уж точно обрекало на одиночество. Но к одиночеству Кеплер привык. Таким, как он, просто не суждено получать любовь. Или уметь её удержать. Или отвечать на неё должным образом.

Его бесчувственность была божьим даром, он смог отпустить Катрин. Его память, напротив, которую он непрерывно тренировал с самого детства, не всегда была благословением.

Поэтому забыть Катрин — Кеплер просто не мог.