Ради идеала многие готовы убивать.

Ради убеждений некоторые готовы умереть.

И лишь немногие готовы и на то, и на другое — просто ради жизни человека.

Часть I

Глава 1

Заснеженные вершины гор на севере переливались в лучах предзакатного солнца, словно искрящаяся преграда на пути в иной мир. В косых лучах света холмистый ландшафт перед горной цепью казался древней бронзовой скульптурой, изображающей застывшие в движении волны океана. Редкая растительность, проступавшая тут и там словно пена на гребнях волн, постепенно меняла свой зелёный цвет на оттенок старой патины.

Подобно кораблям, потерпевшим крушение в незапамятные времена, среди бесплодных холмов осыпались источенные временем постройки давно заброшенного селения. Лишь дикие звери да редкие люди время от времени наведывались в это негостеприимное место. Звери забредали сюда случайно. Люди же приходили затем, чтобы в укрытии, без лишних помех готовиться к вероломным нападениям.

Партизанская война была у афганцев в крови. Как и у их предков, одолевших Александра Македонского. Со времён триумфа над военным гением античности прошло более двух тысячелетий, и к нему прибавилось бесчисленное множество побед над другими врагами. Тем не менее, в этом южноазиатском горном государстве снова бушевала война. Или всё ещё бушевала. И поэтому афганцы по-прежнему виртуозно владели искусством нападать на врага из засады.

Однако их противники больше не бросали все силы на то, чтобы сойтись с ними в открытом бою. Они тоже научились вести войну скрытно. И вот, однажды ночью, неподалёку от разрушенного селения, словно призрачные тени, появились двое бойцов немецкого спецназа. Они затаились на склоне холма, откуда руины просматривались как на ладони.

И навели на них снайперскую винтовку.

*****

Утром в разрушенное селение въехали три внедорожника. Быстро и скрытно из них высадились десять вооружённых мужчин. Четверо сразу же зашли в дом с полуобвалившейся крышей, в то время как шестеро остальных тщательно накрыли машины маскировочными сетями. Как только они закончили, эти люди растворились в тенях руин. И между старыми стенами больше никого и ничего не было видно.

Лишь двое бойцов спецназа знали, где находятся боевики Талибана. Сами они остались невидимыми даже для афганцев. Лохматые коричневые ленты джута на маскировочных костюмах, делавшие их контуры неразличимыми, камни вокруг, служившие им укрытием, и полная неподвижность позволили им полностью слиться с окружающим ландшафтом.

*****

Горы накрыл палящий послеобеденный зной.

Вот уже восемнадцать часов двое спецназовцев вели наблюдение за заброшенным селением. Их взгляды были холодны и внимательны. Дульный срез глушителя снайперской винтовки Г22 был теперь направлен на дом с полуобвалившейся крышей в девятистах тринадцати метрах от них.

— Машина. На три часа, — едва слышно пробормотал корректировщик.

Стрелок скосил глаза вправо, дважды тщательно моргнул и сфокусировал взгляд на внедорожнике. Это был старый УАЗ. В восьмидесятые советы завезли в страну тысячи таких машин. Вообще-то талибы зарабатывали на наркотиках достаточно, чтобы позволить себе современные западные автомобили. Так что, если полевой командир ездил на тридцатилетнем УАЗе, значит, он ещё не успел стать могущественным варлордом. А стать им хотел каждый талиб.

Именно за таким амбициозным главарём боевиков и охотились спецназовцы. Потому что он, дабы продемонстрировать свою силу, казнил троих пленных американских солдат, хотя за них уже был выплачен выкуп. Американцы хотели ликвидировать этого талиба и попросили о помощи. Двоим немецким бойцам отвели второстепенную позицию. Но и такие места нуждались в разведке — талибы могли прятаться где угодно.

УАЗ остановился в двадцати метрах от дома с полуобвалившейся крышей. Из него вышли две закутанные в чёрное женщины и направились в дом. Появился часовой и приказал водителю быстро спрятать УАЗ.

— Сексуальные потребности-то у всех есть, гель, — корректировщик частенько впадал в родной баварский говор. — Будь он хоть священным воином, — забавляясь, продолжил он, — хоть праведным священником, так ведь.

— Муфтием, — поправил стрелок, не отрывая взгляда от закутанных в чёрное фигур. — Это не женщины, — прошептал он. — Это он.

— Уверен? — уточнил напарник.

— Да. Эти двое двигались не как женщины. А в досье говорилось, что Хатир часто переодевается в женское. И поскольку на западе находится британский блокпост, Хатир снова переоделся, чтобы пройти через него. Вызывай.

Бесконечно медленным движением корректировщик поднёс руку к правому уху, где был закреплён наушник рации. Секунды спустя он уже говорил с оператором на борту Боинга-707, переоборудованного в летающую радиолокационную станцию. АВАКС уже несколько часов выписывал в небе вытянутые овалы в двухстах километрах к северу, ожидая именно этого радиосообщения. Кратко и по-деловому корректировщик доложил обстановку, после чего слушал в течение двух минут. Затем он подтвердил указание.

— У Б-52 попутный ветер, — сказал он затем стрелку. — От одиннадцати до тринадцати минут. Начинай.

Где-то на востоке бомбардировщик покинул зону ожидания и взял курс, чтобы обрушить на талибов американскую месть.

Стрелок, который полностью расслабился, чтобы тело не свело судорогой, начал двигаться. Он делал это так же медленно, как до этого корректировщик. Ему потребовалось три минуты, чтобы приподняться к винтовке. Корректировщик тем временем поднёс к глазам бинокль. Ещё минута потребовалась стрелку, чтобы включить лазерный целеуказатель, установленный на ложе Г22. Невидимый луч за долю миллисекунды преодолел расстояние до дома с полуобвалившейся крышей и вспыхнул слегка размытой точкой в бинокле корректировщика.

— Цель подсвечена, — прошептал тот по-английски в рацию.

Время неспешно текло, минута за минутой. Затем стрелок приподнял голову — так незаметно, что лишь его напарник смог это заметить.

— Они там что, совсем рехнулись? — прорычал он.

— Да! Выше, выше, выше! — настойчиво зашептал корректировщик по-английски.

Но было слишком поздно. Хотя бомбардировщик пролетал над горами на высоте нескольких километров, это было слишком низко, и вершины отразили гул восьми двигателей Стратофортресс. Большинство людей не обратили бы на этот звук внимания. Но не талибы. Часовой бросился в хижину.

— Сколько ещё? — спросил стрелок.

— Полторы минуты, — ответил напарник, не запрашивая бомбардировщик.

Стрелок оценивал время так же, он лишь надеялся на чуть больший запас времени. Но раз его товарищ считал так же, значит, расчёт был верен. Плавным движением он снял оружие с предохранителя, затем его указательный палец лёг на спусковой крючок. Секунду спустя сверхзвуковой хлопок пули калибра .300 Винчестер Магнум растворился вдали, и в тот же миг она убила часового, который как раз собирался выйти из дома. Люди, спешившие выйти следом за ним, шарахнулись назад. Едва они исчезли из поля зрения его прицела Хенсольдт, стрелок повёл ствол Г22 вправо. В задней стене дома наверняка было окно, а четыре УАЗа талибов стояли за стеной к западу от постройки.

— Вернись! — обеспокоенно скомандовал корректировщик, так как больше не видел лазерную метку. Затем он проворчал: — А вот это совсем нехорошо.

Талибы действительно спасались через окно или пролом в старой кладке, потому что из-за дома выбежали несколько фигур. В то же мгновение часовые метнулись к машинам.

— Дай мне данные на левого, — сказал стрелок. — Мы успеем.

— Уверен?

— Да. Иначе Хатир уйдёт.

Корректировщик повёл биноклем.

— Дистанция девятьсот двадцать два метра, ветер у цели восточный, четырнадцать километров в час... — он заглянул в блокнот, где записывал параметры стрельбы, — ...упреждение влево полторы тысячные, вверх...

— Взял, — перебил его стрелок.

Сверхзвуковой хлопок от пули потонул в теперь уже отчётливом рёве двигателей. Секунду спустя один из бегущих к машинам мужчин вскинул руки и рухнул на землю. Стрелок передёрнул затвор. Остальные часовые тем временем почти добрались до четырёх замаскированных внедорожников.

— Бомбардировщикам нужна подсветка, — настойчиво произнёс корректировщик.

— Пусть пилот сбросит скорость, мне нужно ещё шесть секунд, — спокойно ответил стрелок. — Сколько?

— Плюс, — начал корректировщик, наводя бинокль на вторую чёрную фигуру и замеряя до неё дистанцию, — шестнадцать.

Стрелок взял поправку на половину угловой минуты наверх и выждал пять ударов сердца, пока его напарник передавал указание пилоту американского бомбардировщика. Стрелок выстрелил, и через полторы секунды второй часовой прямо на бегу рухнул на землю, проскользил ещё полметра и замер в небольшом облачке буроватой пыли. Стрелок снова перевёл винтовку на дом. Мёртвые водители сделали единственный путь к отступлению непригодным, и на несколько секунд остальных талибов охватила паника. Затем они просто бросились бежать в сторону гор, используя дом в качестве укрытия.

Но американские пилоты, видимо, полагаясь на немецкую надёжность, сбросили бомбы и без лазерной подсветки. Когда стрелок повёл ствол Г22 наперерез убегающим талибам, внезапно раздался усиливающийся вой. Секунду спустя залп из пяти ГБУ-31 ударил в руины. Бомбы, каждая весом в тонну, превращённые комплектом наведения в умное оружие, усеяли площадь в сотни квадратных метров осколками своих боевых частей Мк84, в то время как ударная волна сровняла с землёй старые стены. Осколки изрешетили опрокинутые УАЗы, развалившиеся дома и поверженных людей.

После того как отгремели взрывы, стрелок и корректировщик ещё несколько минут внимательно смотрели в свою оптику.

Но смерть посетила эти руины с абсолютной окончательностью.

— И вот опять Б-52 случайно сбросил пару бомб посреди ничего. Наверняка аварийная ситуация, нехватка тяги в разрежённом горячем воздухе или типа того, — беззаботно поразмыслил вслух корректировщик и перешёл на английский. — АВАКС, подтверждаю прямое попадание. Выживших нет... Не за что. Можете сказать, есть ли в этом районе движение противника? — Прошло несколько минут, прежде чем он получил ответ. — Спасибо. Конец связи. — Корректировщик с наслаждением крякнул, потягиваясь. — Всё тихо. Ещё шесть часов.

Потом стемнеет, и они смогут уйти. Марш-бросок, полёт на вертолёте. А на базе их ждут душ, горячая еда и кровати. И через неделю их командировка закончится.

— Ты ведь на самом деле не умеешь радоваться, да? — спросил корректировщик, так как стрелок ничего не ответил. — Даже тёплой и мягкой коже Моники.

— Я радуюсь, — отозвался его товарищ. — Настолько, насколько могу.

— А сам в это время думаешь только о продлении контракта. Несмотря на Монику.

Прошло некоторое время, прежде чем стрелок ответил.

— Я ничего не умею, кроме этого, — произнёс он.