Акт 1: «Купе «СВ», 02:47»

За окном – чёрное стекло,

в нём лишь отблеск твой, да мой силуэт.

Поезд режет ночь, как нож, –

ритмичный, грубый, вечный бред.

Стелс-полки скрипят в такт,

словно сплетничают о нас.

Ты лежишь, и твои ягодицы –

две полные луны в час пасмурных красок.

Они не дрожат от страха,

они колышутся – волна по волне –

под ладонью моей, что блуждает

от впадины спины к запретной стране.

Промежность – тёплый намёк

сквозь ткань простыни казённой.

Я не смотрю, я лишь слышу,

как там бьётся пульс, сокровенный.

Твои бёдра – это размах,

это плавный уход от оси.

Я держусь за них, будто тону,

в этом мире из тьмы и полос.

А соски – две точки на карте

этого тёмного тела.

Их рельеф я читаю губами,

как слепой Брайль ночного удела.

Мой хуй – просто тяжёлый груз,

стержень, на котором висит этот миг.

Ты ведёшь его в пизду,

словно вводя последний клик.

И не надо деталей.

Только жар. Только влага. И звук.

Стук колёс – он внутри нас стучит,

заменяя и ласки, и вдруг.

Твоё дыхание – пар

на холодном стекле бытия.

Моё – свист в опустевших лёгких,

где осталась одна лишь струя.

Мы не здесь. Мы в просвете,

между «было» и «будет», в щели.

Где тела – лишь форма для чувства,

что взлетает от этой постели.

Липкий лоскут на кожухе,

Запах металла, соли и плоти.

И в глазах – не любовь, не страсть,

а просто покой от той меры,

Что отмерена нам в этом купе

на два метра в длину и в ширину.

Мы сплетаемся, чтобы вспомнить,

что мы – ещё плоть. И не сгину

В этом рёве стальных мускулов,

несущих сквозь сонные веси…

Только ты, да я, да поезд,

что врезается в ночь, исчезая на месте.

Акт 2: «Чердак, шестнадцать этажей»

Ветер бьётся в слуховое окно,

выбитое, заклеенное плёнкой.

Здесь пахнет пылью времён, краской, тленом,

и тобой – солёной, резкой, ребёнком

взрослых игр на груде старых матрасов.

Холодный бетон под коленями.

Твои ягодицы – два холма из мрамора,

освещённые вспышкой сотового экрана.

Я не вижу, но чувствую кожей,

как они сжимаются, ускользают,

словно пытаясь удержать тепло,

которое я в них вгоняю.

Мои руки – не каркас, а канаты,

перепачканные известкой.

Они впиваются в твои бёдра,

оставляя белые следы,

как на карте несуществующих земель.

Твои бёдра – это провал,

это бездна между этажами бытия,

в которую мы паруем вместе.

Соски. Твёрдые, как шляпки ржавых гвоздей

в этой полутьме.

Я касаюсь их зубами сквозь ткань,

и ты стонешь – звук теряется

в гуле вентиляции и далёких гудков.

Пизда. Просто слово. Тёплый мрак,

куда уходят все мои мысли,

становясь простым животным движеньем.

Хуй. Просто тяжесть и пульс,

красный от света аварийной лампы.

Мы не делаем любовь.

Мы делаем тишину посреди городского рёва.

Мы затыкаем этой связью дыру в мирозданьи.

Дыхание. Оно висит паром

между ржавыми трубами.

Твоё – частое, как дождь по жести.

Моё – глухое, из самой глубины шахты лифта,

что застыл где-то внизу.

Мы на краю. В прямом смысле.

За тонкой фанерой – пролёт, улица, ночь.

Это знание жжёт острее любого прикосновенья.

Каждый толчок – шаг к обрыву.

Каждый стон – протест против законов тяготенья.

А потом – тишина.

Только ветер. И стук наших сердец,

которые кажутся слишком громкими

для этого заброшенного места.

Ты дрожишь. Не от холода.

От того, что мы только что украли

кусок вечности у спящего города

и съели его, прижавшись к грязному полу.

И снова запахи:

пыль, пот, ты, я, металл.

И пониманье, что мы – просто пятно тепла

на инфракрасной карте ночного здания.

Мигающая точка. Которая скоро сойдёт на нет.

Акт 3: «Берег, первый лед»

Ноябрь. Вода чёрная, как деготь.

Песок мёрзлый, хрустит под босыми пятками.

Мы пришли сюда, потому что тёплых мест

не осталось во всём нашем мире.

Только этот клочок земли у кромки,

где пеной стелется наше дыхание.

Твоё тело – единственный источник света.

Ягодицы, подрагивающие от холода,

как две опавшие луны на мёрзлой корке.

Я согреваю их ладонями,

втираю жар, будто растираю спиртом

обмороженную кожу.

Они податливы и тяжелы,

как тесто, замешанное на ноябрьском ветре.

Бёдра. В них – вся география этого побега.

Изгиб, повторяющий линию волн,

что накатывают и отступают с тоскливым шипеньем.

Я держусь за них, как утопающий за топляк,

чувствую, как мускулы играют под кожей,

сопротивляясь и приглашая.

Соски. Твёрдые, тёмные ягоды

на белом поле твоей груди.

Я закрываю их ртом, согреваю дыханием,

и ты вздрагиваешь – не от желания,

а от того, что тепло здесь стало чудом.

От того, что мои губы – единственное,

что не колет иглами холода.

Мы ложимся на грубый полог курток.

Песок сыпется за воротник.

Промежность – тёплый оазис

посреди этой ледяной пустыни.

Пизда. Хуй. Эти слова

звучат здесь дико и правдиво,

как крик чайки над пустотой.

Они не о деталях. Они о вторжении жизни

в самое мёртвое время года.

И я вхожу в тебя.

Не в тело – в тепло.

В ту самую пещеру, где спряталась

последняя искра этого года.

Движение наше – не страсть, а работа.

Работа по выживанию.

Каждый толчок – попытка высечь огонь

из кремня наших тел.

Звуки. Хриплое дыхание, смешанное с воем в проводах.

Шёпот, который тут же срывает ветер.

Стук зубов – не от страсти, от стужи.

И тихий, влажный звук нашего соединенья,

который кажется неприличным

на фоне этого величественного, ледяного безразличья.

До утра – века.

Мы – два мотылька, трепыхающихся

на границе стихий: вода, земля, воздух.

Наше дело – мало, ничтожно.

Но в этом сжатом пространстве меж курткой и песком

мы создаём вселенную.

Из тепла, трения, коротких стонов.

А потом – тишина.

Только лёд, скрепляющий камни.

Ты лежишь, и с твоего плеча

скатывается крупинка снега.

Она тает на моей ладони.

Единственная капля.

Вся наша ноябрьская метафизика

в этой одной, быстро исчезающей капле.

Акт 4: «Примерочная, номер семь»

Яркий, безжалостный свет ламп дневного спектра.

Запах новой ткани, пластика и чужих духов.

Рядом – шелест целлофана, шаги, приглушённый смех.

А здесь, за бархатным занавесом цвета бордо,

мы создаём свою аномалию.

Ты стоишь, прижавшись спиной к зеркалу.

Оно холодное, как клинок, по всей длине позвоночника.

Твои ягодицы, упёршиеся в стекло,

оставляют два запотевших овала,

словно следы от чашек на полированной столешнице.

Я вижу их отражение – размытое, двойное,

как будто их уже двое, этих твоих лун,

дрожащих в такт моему дыханию на шее.

Мои руки скользят по твоим бёдрам,

обхватывая их поверх тонкой шёлковой ткани платья,

которое ты так и не надела.

Бёдра – это рычаги, это опоры,

на которых держится вся хрупкая конструкция этого мига.

Я чувствую, как под моими пальцами

напрягаются и расслабляются мускулы,

как струны, на которых играет твоё нетерпение.

Соски. Твёрдые бугорки под чёрным кружевом.

Они упираются в холодное зеркало,

и от этого на стекле остаются две матовые точки.

Я целую их сквозь ткань, и ты замираешь,

боясь, что звук поцелуя прорвётся сквозь занавес

к продавщице с пуховиком на вешалке.

Промежность – запретная зона,

отмеченная только тёплым пятном на шёлке.

Я веду к ней ладонью, и ткань становится влажным намёком.

Вагина, член. Эти слова мы не произносим.

Мы лишь думаем их одновременно,

и от этого наша связь становится электрической,

как короткое замыкание в идеальной системе магазинного света.

И я вхожу в тебя,

между складками не надетого платья,

под звук звяканья вешалок в соседней кабинке.

Движения наши отрывисты, экономны.

Каждый толчок – это риск,

это баланс на грани между молчанием и стоном.

Каждый вздох – это пар,

который мы пытаемся удержать в лёгких,

чтобы не выдать себя.

Зеркало показывает нас со спины.

Мои руки на твоих ягодицах,

твоё лицо, прижатое к своему отражению,

полузакрытые глаза, которые смотрят в свои же глаза.

Мы занимаемся сексом с нашими двойниками,

с призраками в мире отражений,

пока за стенкой девочка-подросток примеряет джинсы.

Звуки: скрип крючка на перекладине,

наш приглушённый стон, поглощённый бархатом,

удар сердца в висках – громче, чем любой голос.

И тихий, влажный звук,

который кажется нам оглушительным

в этой стерильной тишине примерочной.

Вдруг – шаги. Пауза. Мы замираем.

Твои ягодицы сжимаются в моих ладонях.

Мой хуй пульсирует внутри тебя.

Мы – статуи, картины, инсталляция.

«Занято?» – голос за занавесом.

Мы не дышим. Сердце колотится о рёбра.

«Занято», – наконец, выдавливаешь ты, и шаги отдаляются.

Смех. Тихий, нервный, вырывается у тебя.

И снова движение, но теперь – быстрое, лихорадочное,

словно мы пытаемся успеть всё до конца света.

Конца этого света, до конца этой примерочной сессии.

И финал. Тишина.

Только наше тяжёлое дыхание.

Ты опираешься лбом о зеркало,

оставляя третий, уже чёткий отпечаток.

Я вижу на стекле три следа: два от ягодиц, один от лба.

Карта нашего преступления.

Мы одеваемся молча.

Ты надеваешь то самое платье – оно сидит безупречно.

Выходишь из кабинки с лицом покупательницы,

которая просто примерила вещь.

Я следую за тобой через пять минут.

Мы не смотрим друг на друга у кассы.

Но в кармане у меня —

обрывок чёрного кружева,

тёплый и влажный, как память о том,

что настоящая жизнь происходит

в щелях между примерками.

Акт 5: «Стог, августовская ночь»

Всё началось с запаха – сена, разогретого за день,

пыльцы, сумерек и молодого вина.

Мы забрались наверх, отставив бокалы в траве,

и мир сузился до этого золотого склона,

колющегося в босые ноги и ладони.

Ты лежишь, раскинувшись, как на жертвеннике.

Твои ягодицы – это дюны в свете поздней луны,

они поглощают тень и отдают тепло.

Сено впивается в кожу, оставляя красные узоры,

и я считываю их, как письмена забытого лета.

Мои руки, привыкшие к городскому железу,

теперь тонут в этом золоте.

Они находят твои бёдра – широкий, уверенный разворот,

основание, от которого идёт дрожь по всему твоему телу.

Бёдра, которые не скрывает больше никакая ткань,

только свет и тень, играющие в углублениях.

А соски… Они тёмные, как спелые ягоды тутовника.

Я пробую их на вкус – соль, пыль, солнце,

весь день, впитавшийся в кожу.

Ты выгибаешься, и стог под нами вздыхает,

осыпая нас мелкими искрами сухих стеблей.

Промежность – тёплый омут в этой золотой пустыне.

Я приближаюсь к ней губами, и ты хватаешь меня за волосы,

не чтобы оттянуть, а чтобы прижать ближе.

Пизда. Это слово звучит здесь по-другому —

не городской шёпот, а полновесный, земной звук,

как хруст ветки под тяжёлой грушей.

Хуй – просто стержень, просто направление,

дорога, которую мы проходим вместе.

И мы движемся. Не быстро. Не как в лифте или примерочной.

Здесь время другое – оно вязкое, сладкое, как мёд.

Каждый толчок – это погружение в стог,

в этот рассыпающийся, ароматный мир.

Мы не боимся звуков – пускай слышно на всё поле.

Пусть мычат коровы вдалеке, пусть кричит сова.

Наши стоны смешиваются с шёпотом сена,