Глава первая

– Марк Смилевич – браво! Отгадано двадцать музыкальных отрывков из двадцати. У вас, разумеется, пятерка. Варя Козырева – четыре. Как же вы не узнали вступление?.. Там же просто – начинается с пиццикато, потом минорный аккорд!..

Я, задумавшись, посмотрела за окно на склонивший голову клен. Сегодня оглашение результатов последней контрольной, а на завтра уже взяты билеты на Средиземное море – впервые в жизни мы всей семьей вылетаем на отдых за границу. Наконец-то я отдохну как следует! За последний месяц гитарный футляр уже оттянул все плечи…

Это будут мои самые счастливые каникулы!

А молодец Марк! Взять и отгадать все номера! Это ведь не просто рядовая контрольная – это безумная затея преподавателя под названием «Двадцать мировых оперных шедевров». Нужно было угадать музыку, пройденную и прослушанную за весь четырехлетний курс обучения. Но я тоже не промах! Я узнала все отрывки, и сейчас Артем Витальевич…

–…Буранюк! Вы меня слышите?..

Услыхав донесшуюся откуда-то свою фамилию, я повернулась от окна и увидела грустное лицо Артема Витальевича, преподавателя по музыкальной литературе.

– Даша, я не понимаю… Как вы могли наделать такое количество ошибок?.. Я был просто вынужден поставить «два». По окончании подойдите и уточните время пересдачи. На это у вас остается пять дней.

Я растерялась. Какая пересдача?.. Какие пять дней?!.

– Подождите, Артем Витальевич… как же так?!. – вскочила я с места. – Я же все написала…

Подошедший Артем Витальевич положил передо мной лист с моей работой.

– Ваша?

Я уставилась на лист.

Ну да, моя. И в то же время… что за ерунда?.. Я точно помню, что вторым номером было ариозо Ленского, а здесь написано – моей рукой – «ария Онегина»… И здесь тоже, Сальери вместо Моцарта…

Чувствуя нависшую над поездкой угрозу, я резко оттолкнула от себя ужасный лист.

– Нет, не моя. Я этого не писала!

Артем Витальевич ткнул в надпись: «Письменная экзаменационная работа по музыкальной литературе студентки четвертого курса народного отделения Дарьи Буранюк…»

– Как это не ваша? Вы же лично подписывали свою контрольную!.. Почерк ваш?

Почерк мой, но то, что написано дальше моим почерком, не лезет ни в какие ворота…

– Мой, но…

Артем Витальевич развернулся и пошел прочь, раздраженно бросив на ходу:

– Выберите время для пересдачи на этой неделе. Все свободны.

Да это просто бред какой-то!.. Растолкав текущую к выходу веселую толпу, я подбежала к педагогу.

– Артем Витальевич, но у меня билет на самолет на завтра…

– В таком случае пересдать придется через год, и тогда же получите диплом. Выбирайте, что для вас важнее.

Нет, только не это!.. Отец… Страшно даже представить его реакцию!..

– А сегодня… сегодня никак нельзя пересдать?..

– А вы готовы пересдать сегодня? Ведь в случае неудачной пересдачи вас гарантированно оставят на второй год!

Увидев мои наполнившиеся слезами глаза, преподаватель смягчился.

– Ну-ну, Даша, не плачьте! Это еще не трагедия. Честно говоря… – Он понизил голос. – …если бы работы проверял я один, я натянул бы вам тройку. Ведь у меня просто в голове не укладывается – как вы могли понаписать такого! Лауреат шести международных конкурсов, гордость училища, и вдруг спутать Онегина с Ленским, а Аиду с Травиатой… Вы же все отлично знали! У вас же пятерка в полугодии!

Я опять взглянула на лежащий передо мной листок.

– Я сама не понимаю, как я могла это написать! – Увидев слова «ария Онегина», я в отчаяньи выкрикнула: – Да и не писала я этого!

Артем Витальевич вздохнул.

– К сожалению, даже не знаю, чем вам помочь. Для пересдачи должна вновь собраться экзаменационная комиссия, а Элеонора Львовна и Иннокентий Викторович сегодня принимают экзамены на отделении теории. Самое раннее, когда мы сможем вас принять – это завтра.

Я горько усмехнулась.

Значение имеет только сегодня. А завтра или через пять дней – уже неважно.

Прощай, Средиземное море!..

Я набрала в грудь воздуха и обреченно сказала:

– Тогда в любой день. Мне все равно.

И, зажав в кулаке злополучный клочок бумаги с ответами, медленно вышла из класса.

Глава вторая

…– Алеша, угомонись и не мешай мне. Даша, это ты? Ну как контрольная? Иди сюда. Посоветуй, какой взять сарафан – голубой или сиреневый? Или, может, оба?

Мама вышла в прихожую, неся на руке два сарафана.

– Возьми голубой… – произнесла я, тяжело опускаясь на низкую тумбу для газет.

Следом за мамой в коридор выскочил младший брат.

– Алеша, да сядь ты на место, сил уже нет никаких! Из-за тебя забуду что-нибудь важное! Господи, как с тобой учителя справляются?.. Брал бы пример со старшей сестры! Вот Даша действительно заслужила поездку, педагоги на нее не нарадуются!

Надув губы, шестиклассник ушел в комнату.

Мама, свернув сарафаны в кучу, повернулась ко мне.

– Дашка, что с тобой?..

Внезапно я припала к ее плечу и разрыдалась.

А из ладони выпал листок, на котором стояла жирная двойка.

…– Нет, Игорь, поездку надо отменять, – резюмировала мама, когда вся семья собралась на кухне. – Как же мы поедем без Даши?..

Отец стоял как монумент, грозно подперев спиной дверь кухни. Выслушав длинную мамину речь, завершившуюся этими словами, он долго молчал и, наконец, тяжело произнес:

– Лера, я тебя понял, а теперь послушай меня. Что значит – как мы поедем без Даши? Даша не ребенок, ей скоро девятнадцать лет. Она должна была просто лучше готовиться к экзаменам. У всех нас был тяжелый год…

Мама хотела что-то возразить, но отец жестом остановил ее.

–…и я считаю, что из-за Дашкиной глупости, безалаберности – называй это как хочешь – лишать всю семью возможности настоящего отдыха, о котором мы так мечтали, просто несправедливо.

– Да, несправедливо, – тихонько поддакнул из-за угла предатель Алешка.

И в этот момент все посмотрели на меня, как на подсудимого, которому предоставляется последнее слово.

Я окинула взглядом сурового отца, преданную маму и замершего в ожидании братишку.

И, скрепя сердце, объявила:

– Я считаю, вы просто обязаны полететь. Я настаиваю. – Настояние получилось какое-то неуверенное. – А в следующий раз мы непременно отдохнем все вместе. Ну, раз уж так вышло…

– Три – один, – констатировал отец и посмотрел на маму. Та некоторое время молчала, но, поймав мою вымученную улыбку, наконец, сдавленно произнесла:

– Ну, хорошо. После обеда съезжу, сдам Дашин билет…

Таким образом, заседание семейного совета состоялось, и наутро все, кроме меня, улетели в Италию.

Сдерживая слезы, я проводила их в аэропорт, выслушала мамины последние наставления и с нелегким сердцем вернулась домой.

Квартира встретила меня непривычным безмолвием – ни маминой болтовни по телефону, ни тяжелых шагов отца, ни воплей каких-то мультяшных уродов из Алешкиного компьютера. Впервые в жизни я осталась дома совсем одна.

Телефонный автоответчик мигнул красным огоньком. Я нажала на кнопочку.

– Даша Буранюк? Это Артем Витальевич. Ваша пересдача назначена на 12 часов дня четвертого июня. Жду вас в аудитории номер 17. Готовьтесь. Желаю успеха.

Я представила золотящееся в закатном солнце Средиземное море, потом подошла к полке, где громоздилась куча дисков с классической музыкой и вытащила оттуда концертное исполнение оперы Дмитрия Шостаковича «Катерина Измайлова».

Включив оперу с жутковатым сюжетом, я устроилась в вертящемся кресле за компьютером и начала водить мышкой по коврику, стреляя разноцветных пиратов.

– «Помер Борис Тимофеевич!..» – пророкотал из наушников глубокий бас.

Я приготовилась к вдумчивому прослушиванию, но не успела дослушать первую строку арии, как содрогнулась в кресле – кто-то так неистово колотил в дверь, словно хотел во что бы то ни стало сорвать ее с петель. Скинув наушники, я побежала в прихожую и прильнула к глазку. За дверью стояла соседка снизу, толстая Надя Козяичева.

Я открыла дверь и вопросительно посмотрела на нее.

– Помер Борис Тимофеевич, – сообщила та.

– Что?..

– Сосед твой сверху, говорю, помер, – втолковала Надя, – по пятнадцать рублей с квартиры собираем на венок. Я вам звоню-звоню, стучу-стучу… Ты спала, что ли?

Я мельком посмотрела на Надины огромные кулаки.

Да ты своим стуком и Бориса Тимофеевича из гроба поднимешь!..

– Ага, – испытывая какое-то странное смятение, сказала я, сгребла мелочь с тумбочки и сунула ей в потную ладонь.

– А родители где? – поинтересовалась Надя.

– Уехали, – коротко ответила я, захлопывая дверь.

Черт знает что.

Взгляд упал на лист с контрольной – он, до сих пор никем в суматохе не поднятый, валялся возле полки с обувью. Я подобрала его и медленно поднесла к глазам.

И все-таки, что-то в нем не то. Я не могла написать этого.

Я вдруг отчетливо вспомнила, как звучал этот второй отрывок, заданный для угадывания, и как моя рука уверенно выводила на бумаге: «ариозо Ленского»… Почему же сейчас я вижу совсем другие слова?..

И…

И совсем другой листок!

Память, открывшая мне момент написания, явила мне и тот лист, на котором было начертано про ариозо Ленского. Тетрадный лист в клеточку, обычного формата.

Этот листок тоже был в клеточку, но она была чуть мельче. И сам лист был чуть-чуть меньше обычного.

Кто-то подменил листы!

Но кто, кто?

И зачем?

Скорее всего, кто-то сделал это из зависти – незадолго до экзаменов я во всеуслышание объявила о семейной поездке в Италию после окончания училища. И, как водится, не все восприняли это известие с радостью. Светка Липатова, помнится, недовольно протянула:

– Конечно, у тебя же папа – адвокат…

И Лена Курганова тоже скривилась и шепнула Светке: «Деньги некуда девать…»

Припоминая все это, я вновь посмотрела на листок. Потом вынула из сумки тетрадь – ту самую, из которой был вырван лист для контрольной. И вложила в нее тот, что держала в руках. Он был явно мал – он лежал в тетради, словно младший брат всех остальных, скрепленных дугами скобок.

Если это кто-то из завистливых одногруппников… что ж, пусть радуются.

Скоро я получу диплом и, надеюсь, больше никогда их не увижу.

…Но ведь почерк, которым выполнена контрольная – мой почерк! И он не подделан, нет – я ясно вижу свою руку.

Как же так?..

Так ничего и не поняв, я прошла обратно в комнату и вновь надела наушники.

«Ах, Борис Тимофеевич, зачем ты покинул нас?!.» – на невероятной высоте завизжал истерический женский голос.

Я вздрогнула от какого-то нехорошего ощущения и тут же сорвала их обратно.

Квартира Бориса Тимофеевича, того, что умер наяву, а не в опере, располагалась как раз надо мной.

Борис Тимофеевич Залевский. Одинокий пенсионер.

Кажется, антиквар.