Глава первая

– Ну, и где опять это ходячее недоразумение?! – послышался из коридора грозный рык директора.

– Да в комп пялится, как всегда! Наверно, на сайте знакомств сидит, миллионера ищет! – со смехом ответил ангельский голосок его секретарши.

И ничего я не пялюсь… Просто хотела посмотреть прогноз погоды на завтра…

Сейчас они ворвутся, меча громы и молнии. Когда дядя Петя был жив, они ещё сдерживалась в интонациях и выражениях, но после его смерти их злое остроумие не знает границ. Как-то сразу я стала виновата во всём – в недовольстве клиентов, остывшем кофе, пробках на дорогах. А в особо тяжёлых случаях даже повышение цен было на моей совести!

Наверно, директора и секретаршу можно понять: меня им навязали по просьбе дяди откуда-то сверху, и теперь они вынуждены терпеть моё бесполезное присутствие.

Я расплачиваюсь за это каждую минуту. Но никогда никому не жалуюсь. У тёти больное сердце, а кроме неё у меня никого нет. Поэтому я принимаю всё как должное и не знаю, будет ли когда-нибудь по-другому.

– Проверь, чем она там занимается! – раздался строгий приказ.

От страха быть застигнутой на месте преступления я, как обычно, впала в панику, и мозг намертво заклинило. Руки задрожали, и палец, едва удержавшись на мышке, неуклюже щёлкнул на «Завершение работы».

По коридору застучали каблучки. Шаги приближались.

Компьютер, наконец, погас – и как раз вовремя!

В распахнувшейся двери моего кабинета показалась недовольная секретарша Настя.

– Валя! Ну где ты застряла?

В тоне сквозило негодование. Настя окинула меня таким взглядом, словно перед ней был не человек, а сорняк, некстати вылезший посреди ухоженной грядки.

– Я… я… – зачастила я заикаясь, в очередной раз жалея, что не умею ответить грубо и резко.

В коридоре раздалось нецензурное восклицание. Это означало, что шеф в дурном расположении духа. Не дай бог, он зайдёт сюда, вот попадёт мне тогда на орехи!

– Сделай, наконец, два кофе и займись делами! – холодно приказала Настя. – Михал Михалыч ждёт! Я принесла папки с заявлениями. Зарегистрируй всё аккуратно. Аккуратно! – Она повысила голос. – А не как в прошлый раз! Ты поняла?

– Да… – промямлила я.

– Тогда начинай. – Отдав распоряжения, Настя зевнула и, прикрывая ярко накрашенный рот ладонью, вышла из кабинета.

Тяжело вздохнув, я проводила спину секретарши тоскливым взглядом и приступила к своим ежедневным обязанностям.

Глава вторая

Мой дядя, Петр Яковлевич Шангин, взял меня в свою семью девятнадцать лет назад, когда без вести пропала его родная сестра, а моя мать, Инесса Шангина. О моих родителях Пётр Яковлевич с женой, Марией Авдеевной, говорили шёпотом, но из обрывков фраз я всё же знала, что официально в браке они не состояли. Отец погиб в аварии, когда я только родилась. Его похоронили очень далеко отсюда, то ли в городе Великорусске, то ли в какой-то его окрестности, откуда он был родом. Мать – очень яркая, красивая и совсем ещё молодая женщина – жила с тех пор одиноко, а через три года неожиданно исчезла. Меня нашли орущей и голодной в пустой квартире. Ни бабушек, ни дедушек в нашей семье не имелось, и дядя с тётей оформили надо мной опекунство. Так в трёхлетнем возрасте я переместилась из крошечной материнской квартирки в посёлке Мирославинка в большую, роскошно обставленную квартиру дяди в центре Коленова. Я росла в любви и ласке, постепенно взрослела, и только по ночам иногда ныло сердце от неизвестности, в которую в тот роковой день шагнула моя насчастная мать.

У четы Шангиных имелась и родная дочь – Алина, но к тому времени как я попала в эту семью, она уже была замужем и жила далеко. К родителям приезжала редко – с мужем и маленькой дочерью. Потом визиты Алины совсем прекратились, и только из обрывков тихих разговоров до меня долетали новости о её бесчисленных замужествах и разводах. Даже на похороны дяди Пети Алина не смогла вырваться – отдыхала за границей с очередным мужем и уже двумя детьми.

Дядя и тётя всю свою уже взрослую и мудрую любовь перенесли на меня. Но, наверно, я пошла в какую-то неудельную шангинскую ветвь, потому что училась неважно, хотя и старательно. Порой самые простые вещи доходили до меня туго, и нужно было объяснять подробно и по нескольку раз, чтобы я, наконец, сообразила, что к чему. Память моя была как дырявое решето, в котором мало что задерживалось, от испуга я начинала заикаться и вдобавок ко всему частенько страдала от ночных кошмаров. Однако с помощью терпеливой тёти Маруси и препарата «Сувертан», который я время от времени принимала по рекомендации частного врача, к старшим классам расстройства психики сгладились, и я даже выбилась в «хорошисты». Учительница литературы отмечала моё образное мышление, а учитель геометрии – нестандартную логику и аналитический ум.

Дядя Петя с его связями – а работал он директором небольшого завода – мог бы, конечно, устроить меня в вуз, однако, посовещавшись, опекуны сочли, что нечего дальше мучить меня науками, и благодаря дядиному протежированию я оказалась в конторе, где печатала на компьютере бумаги, которые не успевала напечатать Настя.

Год назад дяди Пети не стало. Это произошло как гром среди ясного неба – мы с тётей Марусей как раз ожидали его возвращения с работы, когда раздался тот роковой звонок. Деловым тоном было объявлено, что Петр Яковлевич выехал лично на какой-то объект, где его и придавило сорвавшейся сверху плитой.

После смерти дяди жизнь сильно изменилась. Перед тётей Марусей больше не заискивали соседи, всё чаще она стала их раздражать и слышать за спиной «Вот, всю жизнь просидела за мужем – а теперь покрутись-ка, узнаешь, как мы-то крутимся!..»

Когда ласковая уборщица подъезда, которую я раньше не помнила без милого выражения на лице и без фраз вроде «Как ты похорошела, Валенька! Женихи-то, наверно, проходу не дают?..», вдруг ни с того ни с сего грубо накричала на меня, я поняла, что наступила новая полоса моей жизни.

Денег, оставшихся после кончины главы семьи, нам с тётей Марусей хватало, мы продолжали сдавать квартиру Инессы, но жили теперь скромно и тратили аккуратно. Общая беда сплотила нас, и мы стали ещё ближе, чем прежде.

…Бредя по улице и качая сумкой, я размышляла о том, что рассказать тёте Марусе о своих делах на работе. У неё слабое сердце, и нужно будет снова скрывать истину и делать вид, что в агентстве мне нравится, а с каждым днём это становится всё труднее и труднее.

Не переставая моросил дождь, погода наводила уныние, и на душе было пакостно.

В раздумьях подходя к дому, я вдруг заметила, что у нашего подъезда собралась толпа. «Что-то случилось…», – поняла я, и нехорошее предчувствие проползло внутрь и сдавило сердце.

– Вон! Вон Валя идёт! – внезапно раздался резкий крик, и я увидела, что дворничиха, татарка Гульнара, тычет в меня пальцем.

«Мария Авдеевна умерла… Села на лавочку и умерла… Прямо на улице…», – донеслись до слуха обрывки фраз. В тот же миг я почувствовала, будто плыву на утлой лодке, и мощный поток уносит меня всё дальше и дальше, а небо и море качаются вверх-вниз, и почему-то очень больно от мерцания синего цвета, разорванного в неровные лоскутки.

– Воды дайте! С Валей плохо! – крикнул кто-то, а я слепо зашарила внутри сумки в поисках спасительной таблетки, но, как назло, рука ощупывала только пустоту.

Из подъезда вышла размытая тень женщины. Меня ухватила цепкая ладонь с длинными ногтями.

– Пойдём, Валя, – жёстко произнёс хрипловатый голос, и я догадалась, что это Алина. «Как вовремя… – удивилась я, хватая губами сырой майский воздух. – Лет восемь не приезжала…»

Среди весны вдруг показалось, будто душа моя упала в холодный измятый снег.

«Дочери позвонили… примчалась на машине…», – разрезали трагическую немоту чьи-то слова. В расплывающейся от слёз картинке передо мной мелькнули статная черноволосая женщина – Алина – и двое её отпрысков: дочь, очень красивая девушка с таким же прекрасным старославянским именем Неда, и сын, мальчик лет десяти, с не менее звучным и редким именем Стефан. Они неприветливо разглядывали меня из-за спины матери.

«Выселять девчонку приехала…», – раздалось совсем рядом. И кто-то, сказавший это, оказался по-житейски прозорлив.

Последующие дни прошли как в тумане. Опустевшая комната тёти Маруси, непривычная суета и толчея в других комнатах, скромные похороны и мои чемоданы в прихожей, на скорую руку собранные Алиной. Я не была удочерена семьёй Шангиных, и мне пришлось вернуться в квартиру матери в посёлке Мирославинка, давно забытую и чужую, откуда Алина предусмотрительно выставила квартирантов. Там, без еды и сна, я пролежала трое суток. Потом будто очнулась, начала потихоньку вставать и, сунув ноги в чьи-то огромные тапочки, бесцельно слоняться по незнакомой квартире. Варила крупу, оставшуюся от предыдущих жильцов, и глотала вперемешку со слезами на маленькой кухне. Перемещаясь из комнаты в комнату, то и дело натыкалась на зеркало в узком коридоре, и оттуда печально смотрела моя похудевшая тень с заплаканными глазами. Я пила пустой чай и снова ложилась. Бесконечно звонил сотовый, кто-то долбил в дверь, а я лежала не шевелясь, уставив невидящий взгляд в потолок с рыжей трещиной.

Время не разделялось на дни и ночи. Всё слепилось в чёрную вязкую массу.

Не знаю, сколько отсчитал календарь этого тягучего временно́го теста, когда, наконец, чувство самосохранения подняло меня и повело к продуктовому ларьку.

Май казался мрачным горбатым стариком, плюющим прямо в лицо серой пылью, швыряющим в глаза цветочную пыльцу, посылающим в спину неласковый ледяной ветер.

«Как она будет жить?.. Она же ничего не умеет…», – вспомнились обрывки сочувственных речей на похоронах.

Да, я не слишком хорошо училась и постоянно всё забывала. Я терялась в обществе, замыкалась от непониманий и обид. У меня почти не было друзей.

Однако добрая тётя Маруся успела положить на мою карточку немного денег на чёрный день. И вот он настал – так скоро и неожиданно… День, перевернувший мою судьбу.

Я тащила ноги по грязному асфальту, озираясь по сторонам, чтобы не заблудиться в неизвестном населённом пункте, в котором отныне предстояло жить, и неожиданно взгляд наткнулся на знакомое словосочетание.

«Дон Жуан» – гласила афиша на рекламном щите. – Коленовский оперный театр. Начало спектакля в 19.00».

Название спектакля больно выдернуло из памяти значение этих двух слов в моей жизни.

«Дон Жуан» – так называлось агентство, в котором я служила на должности «принеси – подай – иди на фиг – не мешай». Агентство, занимавшееся мелкими расследованиями, слежкой за неверными мужьями, сбором информации, установлением адресов и телефонов и розыском пропавших людей.

Я вдруг с ужасом осознала, что после смерти тёти Маруси работа совершенно выпала у меня из головы. Какой-то провал в памяти… Я просто забыла, что она существует. В эти дни существовала только смерть и больше ничего.

«Дон Жуан»… Необходимость идти на работу беспощадно впилась в сердце острыми когтями.

Я постояла немного в странном оцепенении, а потом, развернувшись, побрела в сторону автовокзала, и студёный весенний ветер подгонял меня в худую, вздрагивающую от беззвучных рыданий спину.

Глава третья

Когда я появилась на пороге офиса, глаза у Насти сделались как мельничные колёса из сказки Андерсена.

– Вот это явление!.. Валюша! Не прошло и года! – издевательски пропела она.

Я промолчала. Не хотелось делиться с ней своей болью.

Настя демонстративно закатила глаза-колёса.

– Я ей весь телефон оборвала, а она является как ни в чём не бывало… Ты где хороводилась-то почти три недели?!

Я опять промолчала.

– Язык проглотила? – раздражённо вопросила секретарша. – Как тётушка себя чувствует? Не удивилась, что ты столько времени бездельничаешь?

Я почувствовала, что ещё немного, и уже не выдержу. Тонкие пальцы сжались в кулаки. Я даже не сразу заметила это, а вот Настя уловила мой жест и покраснела.

– Ладно… – пробормотала она, смягчаясь. – У нас дел невпроворот, давай, включайся. Возьми заявление от нового клиента, оно в папке, запиши в журнал, как обычно: имя, фамилию, цель обращения и адрес, куда результаты отправлять. Клиент прямо перед тобой приходил. В чёрном балахоне, лицо под капюшоном не разглядеть, заявление написал и деньги отдал – и всё без единого слова. Я тут совсем закрутилась, заявление не смотрела ещё. Сразу в папку положила, чтоб не потерять. Сегодня, блин, наплыв какой-то, всем сразу секретные сведения понадобились! А сами шифруются, красавцы, – кто в тёмных очках, кто волосами прикрывается – ну, как обычно, – но этот прям всех перещеголял… – Секретарша опять закатила глаза. – Я часть клиентов оформила, а его не успела. В общем, запишешь всё и положишь мне на стол. Я шефу передам.

И Настя сунула мне в руку красную папку.

– Он на обеде. Приедет – сама перед ним будешь отчитываться, поняла? Зарплаты вряд ли дождёшься. Как бы не уволил! – На её накрашенных губах мелькнула ехидная улыбка.

Я молча кивнула, понимая, что до сих пор не уволена лишь потому, что шеф озадачен моим внезапным исчезновением.

Горькие слёзы застыли в уголках глаз, и приходилось держаться изо всех сил, чтобы не заплакать при ухмыляющейся Насте.

Зайдя в кабинет, я механически села за стол и будто остекленела. За окном по асфальту прыгали дождевые пузыри, небо тусклым белесым куполом стояло над городом. Пододвинув стул поближе к окну, я безмолвно наблюдала, как перескакивают через лужи редкие прохожие. Это было смешно, но лицо моё застыло, и ни одна эмоция не отражалась на нём. Потом прохожие рассеялись, природа замерла, а время сжалось в больную недвижимую точку.

Очнулась я от грубого Настиного окрика:

– Давай быстрее папку! Ну, ту, красную! Ты оформила заявление?

С трудом возвращаясь в реальность, я испуганно покачала головой.

– Н-нет…

– Как это – нет? Я тебе её отдала час назад! Валь, ты чё? – В изумлении Настя снова расширила глаза до размера мельничных колёс. – Шеф требует папку немедленно!

– Я сейчас поищу… – пролепетала я, окончательно приходя в себя. – Она всё время лежала здесь, на столе… Не представляю, куда она могла деться… Я как раз собиралась зарегистрировать заявление…

– Собиралась?! Чем же ты занималась целый час?!

Настя поджала губы и многозначительно покосилась на висящие над головой часы. Выждав с минуту, во время которой земля едва не перевернулась под моими ногами, секретарша смягчилась:

– Я скажу Михал Михалычу, что ты регистрируешь. А ты давай пошевеливайся! Перерой всё, но через… – Она нахмурилась и снова взглянула на часы, – через полчаса папка должна быть у него. Ты меня поняла?

– П-поняла, – кивнула я, чувствуя, как досадный комок сдавливает горло.

Настя ушла, а я начала шарить в куче документов, фотографий и тетрадей в поисках пресловутой красной папки. Ну где же она?..

Не прошло и обещанного получаса, как за дверью послышалась тяжёлая поступь и не слишком приглушённый голос шефа прошипел:

– А-а, явилась не запылилась? Ишь ты, отпуск себе устроила! Мало того, что она глупее моей кошки, так она ещё не может навести порядок в собственном кабинете, который меньше, чем её мозг! Если бы не крутой дядя, я бы давно уже избавился от неё. Мне её тупость уже во где!

Секретарша противно захихикала, а я ясно представила, как шеф полоснул жирной ладонью по горлу.

– Впрочем, теперь я могу это сделать с чистой совестью. Я и так слишком долго терпел!

Шаги удалились, но вскоре обманную, напряжённую тишину вновь разрушил громкий и уверенный топот. Дверь распахнулась, и Михал Михалыч возник на пороге. Его полное лицо было багровым от ярости.

Он колыхнул своё грузное тело и без обиняков выпалил:

– Валентина, ты уволена за прогулы. Потрудись немедленно освободить помещение.

Шеф быстро пересёк кабинет и шмякнул на стол трудовую книжку. После чего, злобно отдуваясь, развернулся, и я увидела его удаляющийся зад, обтянутый тесными дорогими брюками.

Некоторое время я стояла оцепенев, чувствуя, как в груди трепещет потревоженное сердце.

Потом опустила глаза вниз.

И вдруг увидела папку.

Она лежала на нижней полке узкого стеллажа для документов.

Первым порывом было схватить её и побежать за шефом. Но в глазах ещё теснились слёзы, а на дно души оседала горькая обида.

Сквозь тугую муть в голове пробралась слабая мысль, что лучше будет занести папку перед самым уходом, и я рассеянно положила её в открытый большой пакет с продуктами, купленными в мирославинском ларьке. Потом медленно взяла со стола трудовую книжку и сунула вслед.

Собрав все свои вещи, облачилась в плащ, накинула на голову малиновый палантин и выглянула в широкое окно, на одинокий фонтан, людей, укрытых зонтами, и хлещущий по асфальту дождь.

Механически взяла пакет и вышла из кабинета.

Сквозь слёзы образ секретарши Насти растёкся, и её нос уплыл куда-то вбок. И, вопреки драматической ситуации, из меня выскочил дурацкий смешок.

– Сдай ключ, курица, – отрубила та.

– На столе, – промолвила я печально и ускорила шаг, чтобы быстрее вырваться из этого ненавидящего здания в хмурый дождливый день.

Глава четвёртая

О папке я вспомнила только дома, когда начала вытряхивать пакет, и она выскочила оттуда вслед за банкой кильки в томате.

На красную обложку был приклеен бланк с адресом и телефоном клиента и, глядя на него, я растерянно соображала, как теперь вернуть папку шефу или Насте. О том, чтобы ступить на порог офиса, даже подумать было страшно – меня начинало трясти от одной мысли, что я вновь увижу этих людей! А попросить кого-нибудь о подобном одолжении я не могла решиться. Как я догадывалась, контора наша была полулегальной, всех услуг не рекламировала, располагалась в незаметной пристройке обычного дома и иногда действовала не совсем законными методами. И, хотя шефа при его связях это, похоже, мало беспокоило, всё же прибегнуть к посторонней помощи я не рискнула.

В итоге я не придумала ничего лучшего, как вернуть документы обратно клиенту – с извинениями и просьбой обратиться в агентство повторно.

«Ф.И.О. – Константин Зимин, г. Отреченск, ул. Зелёная, д. 108, кв. 16…»

Я огорчённо вздохнула. Надо же было схватить именно эту папку! Зимин живёт в Отреченске, а это почти в ста десяти километрах от Коленова!

На пару звонков по указанному телефону никто не ответил и до утра не перезвонил, поэтому в Отреченск пришлось ехать без договорённости.

Купив билет на самую раннюю электричку, я уселась в её полупустой салон, открыла захваченную из дома книгу и углубилась в чтение, пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей и жизненной неопределённости.

Вагон качнулся, трогаясь, и я выглянула в окно. Прямо передо мной, над дверями вокзала, висел живописный баннер.

«Вы покидаете город Коленов…», – гласил он, и что-то дрогнуло во мне при этих простых словах.

Изображённый на баннере железнодорожник вытянул руку в провожающем жесте.

«Вы покидаете город Коленов. Счастливого пути!»

Железнодорожник вдруг недобро сдвинул брови…

Глаза мои, не веря увиденному, испуганно округлились… Однако нарисованный человек и не думал двигать бровями – он стоял замерев, как и положено картинке, брови вели себя смирно, а пристальный взгляд будто рассматривал что-то над крышей вагона.

Я вглядывалась в застывшее лицо мужчины, сердце глухо ухало, а его глаза смотрели поверх вагонной крыши напряжённо и пронзительно.

Колёса весело застучали, и вскоре странный баннер скрылся из виду.

Двое подростков, расположившихся напротив, оживлённо болтали, попивая минералку.