Глава I. Лаборатория стерильного покоя

Это моя первая книга, которую я написала. Перед вами не художественный вымысел, а документально точный отчет о моей жизни.

Я росла в мире, который со стороны казался стерильно идеальным, но изнутри был прошит белыми нитками человеческого притворства. Мой дом был классической декорацией благополучия: любящие родители, уютная обстановка, абсолютное внешнее понимание. И невыносимая, удушающая скука. Очень рано, еще в глубоком детстве, я поняла, что эта пресная, предсказуемая жизнь не для меня. Пока другие дети учились сопереживать, плакать над разбитыми коленками или верить в сказки о справедливости, я просто наблюдала. Мой мозг работал как холодный объектив видеокамеры.

Я поняла одну простую истину: в этом мире изначально нет ни добра, ни зла. Существует только чистое, голое действие, зафиксированное в пространстве. А вот оценку ему — этот ярлык «хорошо» или «плохо» — каждый человек вешает сам, исходя из своей глупости, страхов или выгоды. Мои собственные нормы морали сформировались иначе. Они были искажены с точки зрения обывателя, но для меня они оставались безупречно логичными. Я отказалась брать напрокат чужую мораль и выстроила собственную автономную систему оценивания, где единственным судьей и законодателем была я сама. В моей системе координат убить уличного бандита, который ради забавы замучил до смерти бездомную кошку, — это было безусловное, кристально чистое добро. А вот зарезать беззащитную бабушку ради куска хлеба или кошелька — это было абсолютное, тупое зло, лишенное всякой эстетики и смысла. Я презирала бессмысленную жестокость, но боготворила целесообразность.

Моя личная лаборатория начала формироваться дома, под влиянием двух самых близких и одновременно самых контрастных объектов для наблюдения — моих родителей.

Мама была женщиной удивительной, по-своему сильной и глубоко своенравной. Она работала продавцом одежды в крупном магазине и обладала редким даром: могла за пару минут найти общий язык с абсолютно любым человеком, виртуозно считывая его вкусы и слабости. Она была в меру верующей, искренне любила и поддерживала государство, чтя законы и порядок. Мама никогда не была покорной жертвой — она умела и любила давать жесткий отпор, если кто-то пытался навязать ей свою волю. Мои первые проявления властности и манипуляций она замечала и открыто порицала, считая их греховными или эгоистичными. Но я быстро нащупала её уязвимость. Стоило мне обосновать свои жесткие действия какой-то высшей, справедливой целью, как её строгость таяла. Если у моего поступка была основополагающая, понятная ей цель защиты или справедливости, мама подсознательно одобряла его, оправдывая мою холодность «сильным характером».

Отец был полной её противоположностью, абсолютной душой любой компании. Мастеровой, про таких говорят «золотые руки» — он знал всё, умел всё, чинил любую технику в мгновение ока. В техническом и инженерном плане он был невероятно умен, к нему постоянно тянулись люди со всего района, и отец никогда не отказывал: всегда поможет, всегда подскажет, всегда найдет изящное техническое решение.

Но за этим идеальным фасадом успешного мастера и общительной продавщицы скрывался настоящий ад моего детства. Наша жизнь протекала в тесной, душной однокомнатной квартире — одной из тех бетонных коробок, которые пачками выдавали трудящимся еще при Советском Союзе. Тридцать квадратных метров общей площади. В таких условиях у человека нет права на личные границы. Всё на виду, всё на слуху. Наш единственный зал служил одновременно и родительской спальней, и моей детской, которую отгораживал лишь громоздкий полированный платяной шкаф. Эта фанерная перегородка была иллюзией уединения. Их отношения в те годы были сотканы из перманентного хаоса. Они буквально уничтожали друг друга морально, превращая крошечный пятачок советского быта в поле боя.

Но хуже всего было то, что этот хаос периодически выплёскивался за пределы их личной войны. Когда родительская ярость достигала пика, а мамины аргументы иссякали, тяжелая отцовская рука искала виноватого. И этой мишенью становилась я.

Помню, как в возрасте восьми лет я сделала какую-то сущую глупость — то ли разбила отцовскую деталь, то ли просто подвернулась под руку, когда на кухне звенела разбитая посуда. Отец, ослепленный неконтролируемым гневом, сорвал со стены тонкий, черный провод от старого зарядного устройства Nokia. Этот длинный шнур с тяжелым пластиковым блоком на конце в его массивных пальцах превратился в хлыст. Тонкий пластик свистел в воздухе, оставляя на моих ногах и спине жгучие, багровые полосы, которые горели адским огнем.

В паническом, первобытном ужасе я бросилась бежать по узкому коридору. Из тридцати квадратных метров советской однушки бежать было некуда. Единственным спасением была совмещенная ванная комната. Я влетела туда, захлопнула хлипкую деревянную дверь и заблокировала защелку. С той стороны в дверь тут же прилетел тяжелый удар отцовского кулака. Дверное полотно затрещало. Помню, как я сидела на ледяном кафельном полу, упершись спиной и изо всех сил упираясь ногами в противоположную стену, сжимая пальцы до белых суставов. Я держала эту дверь со всей силы своего маленького детского тела, пока за ней бушевал ураган чужого безумия. Иногда ванная была занята, и я успевала выскочить на крошечный балкон, зажимая пальцами стеклянную дверь, молясь, чтобы старый шпингалет выдержал натиск. Изнутри меня выворачивало от тошноты, слезы душили, а сердце готово было пробить грудную клетку.

Но именно там, на полу в запертой ванной, под грохот ударов с той стороны, в моем сознании произошел тектонический сдвиг. Моя психика, защищаясь от невыносимой боли и страха, совершила удивительный кульбит: она полностью, навсегда ампутировала эмоции.

Я перестала плакать. Я заставила свое сердце биться ровно. Вслушиваясь в тяжелое дыхание отца за дверью, я начала препарировать его ярость. Я сидела в этой тесной коробке и смотрела на ситуацию глазами холодного исследователя. Я поняла: отец — этот гениальный мастер, которого все уважают на районе — прямо сейчас ведет себя как бешеное, слабое животное. Им управляет не разум, им управляет минутный гормональный всплеск. Он жалок в своем гневе.

Тогда, прижимаясь спиной к дрожащей двери, я сделала свой самый главный, монументальный вывод, определивший мою жизнь: тот, кто поддается эмоциям — слаб, управляем и ничтожен. Тот, кто теряет контроль над собой, автоматически становится рабом. А тот, кто умудряется сохранить ледяной, стерильный покой, пока весь мир вокруг рушится — обретает истинную силу. Я посмотрела на свои дрожащие ладони и поклялась, что больше никогда в жизни никто не заставит меня бежать и прятаться. Я выстрою такую ментальную броню, которую не пробить ни одним проводом в мире.

Позже, когда в старших классах мне в руки попал Ницше, его строки легли на уже готовую, выжженную почву. Его концепция Сверхчеловека, стоящего выше плебейской морали и чужих слабостей, была для меня математической формулой. Я поняла: если ты способен удержать ледяной контроль там, где другие захлебываются в собственных чувствах, ты обретаешь над ними безграничную власть. Ты становишься Сверхчеловеком просто по праву своего хладнокровия.

С годами их война утихла. Время шло, отцовские бури начали стихать, трансформируясь во что-то более зрелое, гармоничное и спокойное. К моменту моей юности они наконец-то научились слышать друг друга, их брак в нашей однушке стал крепким и монолитным. Отец стал мягче, часто помогал мне, мама гордилась моими успехами. Но для меня этот поздний мир уже ничего не значил. Я не верила в их «исправление». Я видела изнанку. Слишком часто я возвращалась к анализу их прошлых шрамов, в деталях вспоминая, как легко ломается человеческая психика под давлением страха и бытовой тесноты. И чем чаще я погружалась в это, тем глубже меня затягивало — словно я шла по зыбучему болоту, осознанно смакуя каждый свой шаг.

В какой-то момент этой трясине потребовалось осязаемое, живое воплощение. Моему просыпающемуся синдрому бога была необходима первая крупная мишень вне родительского дома — холст, на котором я смогла бы отточить искусство доминирования и подчинения. И этот холст нашелся сам