Глава

Когда в Лондоне шёл дождь

роман

Оглавление

Глава I. Дождь, который привёл меня к тебе Марино

Глава II. Там, где тепло Беатрис

Глава III. Parlami di te Марино

Глава IV. Дела житейские Беатрис

Глава V. В двух шагах Марино

Глава VI. Слухи и перекличка Беатрис

Глава VII. Портрет, который не просили Марино

Глава VIII. Глазами Маргарет Беатрис

Глава IX. Шаг навстречу Марино

Глава X. Всё сначала Беатрис

Глава XI. Ещё не совсем знакомый Лондон Марино

Глава XII. Взаимная помощь и что может пойти не так Беатрис

Глава XIII. Чем гуще лес, тем страшнее тени Марино

Глава XIV. Главное, что ты рядом Беатрис

Глава XV. Работа за двоих Марино

Глава XVI. Я не позволю Беатрис

Глава XVII. Пар над кружками Марино

Глава XVIII. Дом, не милый дом Беатрис

Глава XIX. Non Beatrice Марино

Глава XX. Семью не выбирают Беатрис

Глава XXI. Я ненавижу вас Беатрис

Глава XXII. Выбор без выбора Марино

Глава XXIII. Осада Беатрис

Глава XXIV. Чемоданы, вокзал и в путь Марино

Глава I. Дождь, который привёл меня к тебе

Марино

Мерный стук колёс, запах горячей еды из соседнего вагона-ресторана, приглушённые чужие разговоры за стенкой — всё сливается в тёплый живой гомон. Долгая дорога из солнечного Рима в туманную, пропахшую чаем столицу Англии вымотала меня вконец. Веки налились свинцом, голова привалилась к прохладной обшивке, дыхание выровнялось. Многие, наверное, скажут: покидать родной дом тяжело, и надо с теплотой хранить в памяти хорошее. Но скажу вам честно: я, Марино Боргезе, за всю жизнь ничего хорошего там не видел.

Пытаюсь зацепиться за что-нибудь тёплое из дома — но перед глазами встаёт отец. Последняя наша ссора вышла особенно злой. «Семья — выше всего! Только традиции и семейное дело дают тебе право носить фамилию Боргезе!» — ага, как же. Наступать из поколения в поколение на одни и те же грабли — по-ихнему не ошибка предков, а «дань уважения к ним». Этот бред я слышал чаще собственного имени.

Стоило мне возразить, как с отца слетела вся напускная выдержка, и от его крика задрожали стены. Он скрежетал зубами — будто вилкой скребли по тарелке, — а последние слова любимого папаши подожгли и меня. Я вспыхнул, как пороховая бочка, в которую он с наслаждением бросал спички.

А дальше перепалка переросла в бурю. Мы грозили друг другу всем, чем могли. Отец обещал оставить меня без гроша и сжечь всё, что напоминало бы о единственном сыне. Ха, старый дурак! Уж я-то знаю: как бы ни бесил родителя сын, наследства он его не лишит. Откуда такая уверенность? Да оттуда, что других детей у Боргезе нет. Мать умерла, когда мне было шесть, а папаша давно разменял шестой десяток — вряд ли он ещё соблазнит хоть самую пропащую распутницу.

Так, кажется, меня занесло. Ладно — можно выдохнуть: родня осталась позади, и покончено с ней. Со мной только потрёпанный саквояж, собранный впопыхах, да упрямая вера, что в новом городе я наконец расправлю крылья. Здесь никакой старик с пеной у рта не будет доказывать мне, что судьба моя решена заранее.

Грёзы уводят за собой, сон укрывает темнотой — и где-то в груди медленно разгорается огонёк. Надежда? Да, то самое чувство, что вело меня, когда я брал билет в один конец, собирал нехитрые пожитки и думал о лучшей жизни. Тёплое солнце, ясное небо, крики чаек — всё осталось за спиной, уступив место чему-то незнакомому и оттого притягательному. Красота родного края ещё долго будет сниться мне по ночам. Но найдётся ли Англии место в моём уже тоскующем сердце? Слишком много вопросов и слишком мало сил, чтобы искать ответы сейчас. Хочется просто выдохнуть в наступающей тишине вагона и задремать перед новыми испытаниями.

Спустя пару часов пути…

— Эй, парень! — раздался над головой хриплый, прокуренный голос, и я вздрогнул спросонья. — Конечная. Просыпаемся и топаем отсюда.

Неохотно разлепляю веки, тру глаза костяшками. Тело ломит — угораздило же уснуть сидя. Поднимаю взгляд и упираюсь в суровые гляделки проводника, спрятанные под кустистыми бровями. Серые, чуть стеклянные, они словно вдавливают меня в стенку. Или это я сам от него вжался?

— Siamo già a Londra…? Che ore sono…? (Мы уже в Лондоне…? Который час…?) — сам собой срывается с языка итальянский. Сон отпустил не до конца, да и от одного вида этого сурового англичанина всё внутри сжимается. Он слышит чужую речь — и меняется в лице. Брови сходятся, в голосе прорезается рык, как у пса при виде чужака.

— Чё ты сказал? Не пойму никак… — он чешет затылок, сбив набок сальную фуражку. — Лондра…? Ну да, она самая. Слушай, некогда мне с тобой сюсюкаться! Давай резче! — Его волосатая рука с закатанными рукавами тянется к моему чемодану, и я перехватываю её, вцепившись в предплечье. Проводник тяжело выдыхает, вскидывает на меня злой взгляд — и по лбу ползёт испарина. — Смелый, я погляжу? Или деньжат лишних накопил, на штраф за задержку состава?

Вот оно! Деньги! Шанс откупиться и избежать проблем.

— Деньги…? — неуверенно повторяю я, вороша в памяти жалкие остатки уроков английского. — Sì, sì… Деньги иметь. — Хлопаю себя по карманам пыльных брюк. — Momento…

Пальцы ныряют в задний карман вельветовых штанов и вытаскивают жухлый бумажник. Пока я торопливо выуживаю пару купюр, мужик бурчит: «Иностранцы… Дома вам не сидится…» Справедливости ради: у стоящего рядом господина пара шрамов на костяшках и ещё один — на нижней губе. При всей моей пылкости и вздорности ссориться с таким мне совсем не хочется. Зубы обратно вставлять медицина ещё не научилась, а на золотые у меня нет денег. Протягиваю ему ладонь с банкнотами и смотрю почти с мольбой — отстань уже.

— Это чё? — недоумённо и с ноткой раздражения спрашивает он.

— Деньги, — отвечаю просто, уже не понимая, кто из нас двоих больший осёл. — Итальянский лира.

— Какая ещё к чёрту лира?! — скрипит зубами проводник и бьёт меня по руке так, что купюры сыплются на грязный пол. — Фунты! Фунты стерлингов! На кой мне сдались твои итальянские бумажки?!

Присаживаюсь на корточки и собираю деньги у его ног. Тянусь за купюрой из-под грязного носка туфли — и в нос бьёт немыслимое амбре пота и нестираного тряпья. От этого запаха, хуже, чем из овчарни, желудок скручивает в узел. А осёл-то, если честно, я. Как можно было при переезде в чужую страну не поменять деньги? Дурак, Марино, ой дурак.

— Я прошу прощения… — выдыхаю себе под нос, опустив глаза на заляпанные половицы вагона. — Простите. Я забыть…

Сгребаю деньги, запихиваю в бумажник и хватаюсь за ручку чемодана. Проводник фыркает, но пропускает — и почти любезно выпроваживает меня на перрон.

На улице меня встречает та самая лондонская погода, о которой только и мечтать ночью. Если ты, конечно, в тепле. Ветер бьёт в лицо, морось на глазах превращается в ливень, одежда набухает и липнет к телу, а от угольной гари из паровозной трубы дерёт в лёгких. Расправляю плечи, оглядываюсь — и не вижу ни души. Ни железнодорожников у состава, ни служащих на местах: в окнах станционной конторки темно. Ни одного пассажира. Сколько же я проспал, если вышел самым последним?

Ни шиллинга в кармане, ни малейшего представления, куда идти. Спрятаться от дождя негде. Улицы точно вымерли, и лишь где-то вдалеке процокали по камню и стихли одинокие копыта. Меня трясёт — от холода и от того, что я вконец заблудился в чужом городе.

— Bravo, Marino… (Браво, Марино…) — шепчу себе под нос, обхватив плечи, и наугад делаю шаг с чемоданом в руке. — Ho dovuto dimenticare di cambiare i soldi… Idiota… (Надо же было забыть поменять деньги… Тупица…)

Бреду по каменной мостовой с одной-единственной целью — найти к ночи хоть какое-то тепло. Редкие газовые фонари чадят в тумане, роняя на мокрую мостовую мутные жёлтые круги, а в сыром воздухе висит запах угля и остывшего камня. Мысли о четырёх стенах, мягкой постели и книге в руках греют разве что душу. С мокрых волос за шиворот сползают ледяные струйки. Ботинки цепляются за кривую брусчатку — будто и город норовит утянуть меня под землю. И ведь я даже примерно не знаю, где тут ближайшая гостиница. Отец, помню, говорил о каких-то «связях в Лондоне» — да я лучше сдохну под забором, как пёс, чем пойду на поклон.

Старые туфли стучат по мокрому камню, глаза жадно выхватывают проблески света в окнах. Вся надежда — на добрых людей, которые пустят меня и дадут кров до утра. Но чем дальше я иду, тем яснее понимаю: если помощь где-то и рядом, то она крепко спит.

«Andrà tutto bene, Marino… (Всё будет хорошо, Марино…)» — твержу про себя, сам себе почти не веря. Отдельное спасибо этому дивному городу за прелестную застройку — вот только куда в ней идти, знает один чёрт. Сворачиваю направо, потом налево, иду прямо… и каким-то дьявольским образом снова выхожу к тому же перекрёстку, где в тупичке отсыпается бродяга. Стоит повернуть обратно — из темноты мне под ноги выкатывается пустая бутылка, а следом с воплем шарахается кошка. — Non быть хорошо…

А вспомню Рим и тамошний народ — и невольно улыбаюсь. Люди там до того радушные, что зайди сейчас в ливень человек с чемоданом и попросись переждать — его пустят и лишних вопросов задавать не станут. Здесь же меня встречал от ворот поворот. Мужичьё выходило со сковородой, женщины переговаривались через щель, а ворчливые старики и вовсе не отпирали — швыряли в меня то ботинком, то кочергой: «Проваливай отсюда!» Надежда во мне тлела, гасла и оседала глухой злостью. Пальцы закоченели до бесчувствия. Ветер, как назло, дул в лицо и приклеивал мокрую рубаху к коже.

— Maledetta questa pioggia, questa notte e questa dannata Londra… (Будь проклят этот ливень, эта ночь и весь этот чёртов Лондон…) — бормочу себе под нос, стуча зубами. Неужели затея и впрямь была дурной? Может, старик был прав, и я ещё слишком зелен для таких бунтов?..

…Нет. Не время опускать руки. Пусть я молод и не семи пядей во лбу — но Марино Боргезе ещё ни разу не пожалел о том, что сделал, и не пожалеет впредь! Тем более впереди уже брезжит маяк: трёхэтажный дом красного кирпича с жилой мансардой, и на первом этаже теплится слабый свет. Вполне себе милое местечко — этажи отделены каменными карнизами, по углам жмутся выступы бывших колонн, кое-где оконные створки в резных наличниках. Набираю полную грудь воздуха, расправляю плечи и шагаю к массивной двери. Озираюсь… Mio Dio, что здесь стряслось?! И с чего только начать описывать этот разгром посреди улицы: по мостовой раскиданы ящики и обломки поддонов, на ступенях под козырьком валяется брошенный плащ, а вдаль ковыляет хромая лошадь. И, судя по виду, скотинка не из дешёвых. Голову даю на отсечение: по всему Риму сыщется от силы полдюжины таких белых красавцев, да и тех прячут от чужих глаз. А тут этакая редкость разгуливает по улице сама по себе. Как ни крути, передо мной либо последствия недавней драки, либо развязка какого-то анекдота, в котором дорогая лошадь скрывается за углом.

Ладно, не суть. Встряхиваюсь, ставлю чемодан у ног и — медленно, но настойчиво — стучу в подъездную дверь. Твёрдо решил напроситься на ночлег хоть к кому-нибудь. Не хватало ещё гордо окоченеть в луже.

Тук. Тук. Тук.