Предисловие

Представьте, что вы читаете не глазами, а кожей.

Что слова на этой странице – не символы, а тактильные инструкции.

Что описание запаха может заставить вас почувствовать тошноту, а рассказ о головокружении – схватиться за край стула.

Эта книга – не просто сборник историй.

Это серия соматических аттракционов.

Здесь каждый текст – это эксперимент на границе вашей эмпатии.

Мы не будем просто рассказывать вам о боли, страхе, отвращении или дезориентации.

Мы попытаемся передать их вам – через ритм фразы, через деталь ощущения, через погружение в сенсорный опыт персонажа так глубоко, что ваше собственное тело начнет откликаться.

Патологоанатом, чувствующий сладковатый запах гниения не как метафору, а как физическую тяжесть в горле.

Архивист, в чью кожу встраивается пыль вековой бумаги.

Пианист, у которого мир плывёт из-за одной красной точки в потолке.

Реставратор, чья ладонь помнит рану, которую он никогда не получал.

Это не ужасы в привычном смысле.

Это исследование того, как память живёт в мышцах. Как травма кодируется не в воспоминаниях, а в спазмах. Как наше «Я» – это не только история, которую мы себе рассказываем, но и тело, которое иногда рассказывает свои истории без нашего разрешения.

Читайте медленно.

Прислушивайтесь к себе.

Если почувствуете спазм под лопаткой, сухость во рту, лёгкую тошноту или желание глубже вдохнуть – значит, эксперимент работает.

Вы не сходите с ума. Вы просто становитесь соучастником.

Вы всегда можете отложить книгу.

Сделать паузу.

Вернуться в свой стабильный, предсказуемый мир, где пол – это пол, воздух – это воздух, а ваше тело молчит.

Но если решитесь идти до конца —

вы узнаете, насколько глубоко слова могут проникнуть под кожу.

И насколько хрупок договор между вашим разумом и вашим телом.

Добро пожаловать в лабораторию соматической эмпатии.

Сеанс начинается.

СЕРДЦЕВИНА

Лена привыкла к тишине мертвых тел. Густая, завершенная тишина. Воздух здесь всегда был одинаков: хлорка, холодная сталь, подвальная сырость. Она вымыла руки, и знакомый звук натягивающихся перчаток – влажный отлип латекса от кожи – прозвучал как щелчок запирающегося замка. Её мир был стерилен, точен, предсказуем. И лишь одна вещь нарушала этот порядок: ощущение в правом плече. Тупая, старая боль, призрак растяжения, которое она получила пять лет назад, пытаясь удержать на руках собственную умирающую собаку, не давая санитарам унести её сразу. Боль приходила, когда она уставала. Напоминание, что её отстраненность – не врожденный дар, а выстроенная крепость. Сейчас плечо лишь ныло, фоновым шумом.

Последний пациент лежал под светом. Молодой кот, пепельный британец. «Он просто уснул», – голос владельцы в трубке. Лена кивнула в пустоту. Она давала ответы. Всегда.

Скальпель лег уверенно. Разрез, второй, отворот кожи. Механика. Щипцы, реберная дуга. Она ввела концы ножниц под грудину, нашла точку сопротивления, надавила.

Вместо четкого щелчка хряща раздался приглушенный, влажный хруст, будто под лезвием лопнула перезрелая ягода ежевики, крупная и полная. Лена замерла на долю секунды. Странно.

И тогда он проник сквозь маску. Запах.

Не крови, не содержимого. Это было что-то сладкое. Неприлично сладкое. Как горький миндаль, растертый в пыльцу тропического цветка, с уксусной нотой гниения на самом донышке. Где-то в солнечном сплетении, в точке ее физического центра, качнулся маятник тошноты. Он замер в верхней точке, тяжелый, и пошел обратно.

Она продолжила. Отделила ребра, открыла полость. И ее пальцы в перчатках уткнулись не в гладкий перикард, а во что-то пушистое. Не мягкое, а структурно-волокнистое. Как если бы все органы были аккуратно упакованы в теплую, влажную минеральную вату. Текстура была неправильной: суховатой на поверхности, но липкой и податливой под давлением.

Любопытство пересилило первый сигнал тела. Пинцет, скальпель. Лезвие коснулось поверхности аномалии.

Раздался тихий, сухой шелест с хрустом, точь-в-точь как при разламывании засахаренного корня имбиря или старого, слежавшегося гриба-трутовика. Звук отдался в ее собственных коренных зубах скучной, неприятной вибрацией.

И запах усилился. Он перестал быть просто запахом. Он наполнил носоглотку, прилип к слизистой, превратился в привкус на корне языка – приторный, химический, как сироп от кашля с истекшим сроком годности. Желудок Лены, пустой, отозвался не урчанием. Он схлопнулся. Резким, болезненным движением, будто мускулистый мешок внезапно прилип к позвоночнику, оставив в середине тела ледяную, пульсирующую пустоту. Слюна хлынула в рот горячей, обильной волной.

Она отшатнулась, упираясь ладонями в ледяной край стола. Свет от лампы над трупом расплылся в слепящее молочное пятно, края зрения потемнели и заворсились, как испорченная фотопленка. Она дышала ртом, коротко и поверхностно, пытаясь протолкнуть воздух мимо сладкой горечи, что стояла в горле комом.

«Профессионал, – прошипел где-то в голове голос, похожий на её, но более юный, уязвимый. – Ты профессионал. Наблюдай».

Лена заставила себя взглянуть. Там, где должно было быть сердце, лежал клубок тех же волокон, пульсирующий слабо, как желе. Она протянула пинцет, дрожащий кончик её перчатки теперь был для всех очевиден, и осторожно раздвинула массу.

И увидела его. Сердце. Оно было… чистым. Идеальным, розовато-мышечным, но оплетенным со всех сторон этими бежево-серыми нитями, как лианами. Они вросли в аорту, в легочный ствол, стали частью системы. От этого зрелища – здорового органа в паутине болезни – по спине Лены пробежал холодный, точечный пот. Спазм в желудке скрутил ее сильнее, заставив согнуться. Она сглотнула, и привкус сладкой гнили прошел по пищеводу, обжигая его на всем протяжении.

Ей нужно было взять образец. Это был следующий логический шаг. Но ее тело кричало, что это предательство. Сунуть руку туда? Коснуться этого? Она взяла скальпель. Рука не слушалась, держа инструмент слишком жестко, белые костяшки пальцев выступили под латексом.

Разрез она сделала не там, где планировала. Лезвие соскользнуло, прочертив по мышечной ткани сердца тонкую, робкую линию. Из нее не хлынула кровь. Выступила прозрачная, тягучая жидкость, похожая на сироп, и тот самый сладкий, тошнотворный запах ударил в лицо с новой, невыносимой силой.

В этот раз сдержаться не удалось.

Тошнота накатила не волной, а целой стеной. Диафрагма содрогнулась в насильственном, неконтролируемом спазме. Лена резко отвернулась от стола, к раковине, но не успела. Горло сжалось, слюна смешалась с тем самым привкусом, и ее вырвало. Сухо, болезненно, почти ничего – лишь несколько глотков желчи и эта всепроникающая сладость, теперь вышедшая наружу и окрасившая собой все.

Она стояла, согнувшись, давясь воздухом, с горящими глазами и трясущимися руками. Плечо горело теперь ярко, как будто старую травму тронули раскаленным прутом. Это была не просто физическая боль. Это было напоминание: ты не машина. Ты уязвима. Ты можешь чувствовать.

Минуту, другую, она просто дышала, уставившись в сливное отверстие раковины. Затем, движениями автомата, сполоснула рот, умыла лицо. Ледяная вода принесла минутное облегчение. Она выпрямилась, не глядя на стол. Не глядя на то, что там лежало.

Процедуру нужно было завершить. Упаковать, убрать, подписать документы. Но мысль о том, чтобы снова прикоснуться к этому телу, к этой… сердцевине, вызывала новый, свежий спазм где-то глубоко в кишечнике.

Вместо этого Лена взяла небольшой стерильный контейнер. Дрожащими, но уже более послушными руками она отщипнула пинцетом крошечный фрагмент той волокнистой массы, стараясь не вдыхать. Положила в контейнер, защелкнула крышку.

Холодильник с образцами гудел своим обычным ровным гулом. Она открыла тяжелую дверцу, поставила контейнер на пустую полку. Взяла маркер. Рука снова замерла.

Номер дела? Диагноз? У нее не было ничего.

Она вывела на белой пластиковой поверхности одно слово, крупными, решительными буквами:

АНОМАЛИЯ.

Закрыла холодильник. Звук уплотнителя был окончательным, как удар печати.

Теперь нужно было написать заключение для владельцев. Лена села за компьютер, положила руки на клавиатуру. Пальцы застыли над клавишами. В животе, под ложбиной грудной кости, все еще сидела та самая пустота, холодная и чужая. А на задней стенке горла, тончайшей пленкой, все еще держался привкус – сладковато-горький, миндальный, невыводимый.

Она моргнула. Курсор на белом экране мигал с упрямым, безразличным терпением.

Лена начала печатать: «По результатам патологоанатомического вскрытия установить однозначную причину гибели животного не представляется возможным. Обнаружены неспецифические изменения тканей. Рекомендуется…»

Она остановилась. Рекомендуется что? Забыть? Сжечь? Никогда не заводить другое?

Она стерла написанное. Встала, подошла к окну. На улице был уже глубокий вечер, темнота сжимала здание клиники. В отражении в стекле она видела свое бледное лицо, контуры столов, холодильника. И ей внезапно, с полной ясностью, представилось, как там, за толстой дверцей, в искусственном холоде, это продолжает существовать. Не жить. Существовать. И тот сладкий запах, который теперь знало ее тело, медленно, молекула за молекулой, просачивается через пластик, через уплотнитель, наполняя ее стерильный, упорядоченный мир чем-то абсолютно иным.

Она поняла, что не даст ответа владельцам. Не сегодня. Может быть, никогда. И этот отказ был не профессиональной неудачей. Он был границей. Границей, которую ее собственное тело провело за нее, мучительным, унизительным, но неоспоримым спазмом.

Лена выключила свет в лаборатории, оставив за спиной тьму и тиканье часов. Но, проходя по коридору к выходу, она почувствовала, как пустота в желудке сжалась еще немного, став тяжелой, осязаемой вещью. И она знала: это не конец. Это – знание. Знание, которое теперь жило внутри, и от которого нельзя было избавиться вскрытием.

***

Насколько вы готовы довериться тому, что ваше тело знает то, чего не понимает разум?