Настоящая книга является произведением пародийного и сатирического характера. Все персонажи, события и образы использованы в целях юмора, художественного переосмысления и не претендуют на отражение действительности. Любые сходства с реальными лицами, событиями или произведениями случайны. Автор отказывается от любых претензий, прав и обязанностей относительно использования оригинальных материалов и не несет ответственности за возможные искажения. Произведение не связано с авторами или правообладателями оригинальных образов.

ChatGPT

© Иван Бевз, 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Командир Флэш Форвард

Раньше был хаос и неразбериха, мир не имел твердых форм и не поддавался рациональному объяснению. Черные зерна в гречке считались засохшими мышиными какашками, кости динозавров можно было найти в любой из песочниц. Тек ручеек по грязному асфальту, мешаясь с радугой бензина, – и если зажечь спичку, то будьте уверены, что ручеек обернулся бы гигантской огне-змеей. События падали с неба звездами безо всяких законов. Единиц измерения времени не было: год делился на море, шебуршение листьями, пар изо рта и цветы. Вся мебель в доме была громадных размеров, так что я мог буквально ходить под стол пешком; на стулья приходилось взбираться, а потом опасливо спрыгивать вниз, рискуя тем, что сползут колготки. Типичный день состоял из пробуждения, мультфильмов, прогулок, игр во дворе, отхода ко сну. Многие действия загадочным для меня образом перемежались приемами пищи.

Однажды в ходе бесцельных брожений по дому мной была обнаружена печатная машинка «Эрика» югославского происхождения. Оранжевая, с желтоватыми клавишами из слоновьих бивней. Блестящие рычажки поманили предчувствием власти. Интуитивно я понял, что эта машина поможет мне привести мир в порядок. Заметив возню в моей комнате, родители взволновались.

– Наш сын решил сесть за печатный станок! Он будет писателем! Или драматургом!

– К чему эти ярлыки с раннего детства? Вот подрастет и сам решит, каким именно безработным он станет. И потом, этот допотопный хлам портит нам интерьеры. Я собирался выкинуть его еще на прошлой неделе. На дворе миллениум! Годик подождет – купим ему персональный компьютер.

– Компьютер вреден для глаз. Пусть машинка останется!

– Он поиграется с ней неделю и забудет, помнишь – тетрис? А тамагочи? И где они теперь? Нет, ради бога, если ты хочешь этим заняться…

Диспут вокруг моего будущего продолжался и ни к чему конкретному не вел. Я решил взять инициативу в свои руки и научился осторожно печатать. В конце концов, понаслышке мне уже был знаком алфавит.

Поначалу робко, указательными пальцами обеих рук я стал строчить сводки с полей заквартирного мира. Где-то там водились настоящие динозавры, а где-то огнедышали вымышленные драконы, и я взял на себя эту миссию: наводить справки, чертить смысловые границы, прокладывать водоразделы реальности.

драконы это скаски а диназавры ест

Таковы были мои первые послания миру. Клац за клацем, и очерки заняли все свободное от приемов пищи, прогулок и детского сада время. Я садился на ковер подле включенного телевизора, откидывал крышку чехла с «Эрики» и печатал уже не глядя, вслепую, покуда меня не призывали есть или спать. По телевизору крутили бесконечные телепередачи, викторины, сериалы и мультики, разбитые рекламой майонеза. Я любил мультики и уважал майонез – и искоса, медитативно внимал всему и ничему. На пузатом экране Том носился за Джерри, а я играл соло на выцветшей клавиатуре и ощущал себя на самом из всех своих мест. Ответы на все вопросы Вселенной были в моей голове, стоило только сесть за руль печатной машины – и они проливались на свет.

в африке оченъ жарко но там водятса кенгуру лев тигр итогдалия

Мне до сих пор импонирует слово «водятся»: как водились мои обитатели в Африке, так и мы, человекообразные, имеем привычку завестись в городах и водиться, водиться. А когда взрослые спрашивали меня, кто же такой «итогдалия», я рисовал иллюстрацию: вот вам мохнатый черный зверь с бивнями, рогами, клыками и большими-пребольшими глазами, исполненными дикой тоски… Да, редкий зверь, он выходит в ночную саванну при полной луне, он за десять верст чует чужую тоску, как завоет, затопчет и как побежит! Безнадега – его рацион. Лучше б вам не встречать итогдалию, это к беде.

Другие заметки затрагивали темы мультфильмов, профессий, видов спорта, одежды. Не скрою, в моем очеркизме была графомания, я понимал это по снисходительным улыбкам от взрослых. И все же мне нравилось сидеть за югославской печатной машинкой, мне нравилось работать в телевизионном шуме, быть летописцем хаоса заквартирного мира.

Вечерами ко мне на ковер приходили родители. Мультики сменялись детективными сериалами с погонями и перестрелками, вечерними выпусками новостей и магазинами на диване. Я писал до тех пор, пока меня не сажали ужинать и не клали в постель. Рукописи изымались и вклеивались опрятно в зеленые тетради «Восход», больше я их не видел. Потом меня снова будили, сажали завтракать, водили гулять, забирали с прогулки, отпускали работать перед телевизором на ковер. Понемногу, строчка за строчкой, окружающесть становилась понятной и разделенной. И была таковой, пока не настала Болезнь.

Болезнь была изнурительной, но необходимой – все говорили, что болеть ветрянкой нужно сейчас, чтобы не болеть ею потом. Я не осознавал, что такое «потом», я жил в полном несправедливости и страданий «сейчас», выражал возмущенность, но родители непреклонно мазали меня зеленкой и заставляли дышать картошкой под одеялом.

Хуже всего: Болезнь запретила мне смотреть мультики, заниматься очерками и наказала бредить, уставившись в потолок. Голова гудела реактором. Все чесалось, и нельзя было чесать ничего. В моем воображении, которое было критически воспалено, разворачивалась битва чужеродных веществ с клетками иммунной системы на кровавых плацдармах моего организма. В редкие моменты сознания я видел, как родители мне сочувствуют и пытаются меня подбодрить. Выходя из вибрирующей темноты, они появлялись в свете ночника и говорили:

– Дружок, потерпи.

– Скоро все это пройдет.

– И тогда снова сядешь за свою печатную машинку.

– И напишешь огромный роман.

– Приключенческий!

А как я узнаю, когда все пройдет? Мы ведь живем в зацикленной бесконечности будней, где события падают звездами с неба, рекламу майонеза вращают по кругу, вслед за шебуршением листьями неизменно следует пар изо рта и сугробы, но никак не наоборот. И к тому же я не видел еще, чтоб однажды начатое хоть раз завершилось: время крутится колесом, воспроизводя само себя, я не выздоровею никогда, а если и выздоровею, то только для того, чтобы вернуться в ту же болезнь. Родители пребывали в замешательстве, не зная, как мне ответить. Они разводили руками, совещались и расплывались. Потом отец ушел в вибрирующую темноту и долго в ней что-то искал. Вернулся, держа в руках нечто сияющее. И снова родители заговорили наперебой:

– Вот, держи. Часы. Командирские!

– С функцией управления временем.

– Раньше они принадлежали одному супергерою.

– Супергероя звали Флэш…

– Форвард!

– Командир Флэш Форвард.

– Но он передал их нам, сказав, что тебе-то всяко нужнее.

– Теперь командирские часы – твои. Если научишься ими правильно пользоваться, сможешь перемещаться в нужное время.

– Но только вперед! Видишь, быстрая стрелка – она управляет секундами, а та, что помедленнее, – минутами.

– А та, что стоит на месте, – часами…

Получается, одни часы управляют другими? Какой-то бред. Родители улыбались и давали напутствия, возвращались в свою темноту. Меня оставили наедине с новым устройством, и я, еще немного его изучая, постепенно проваливался в лихорадочный сон.

Во сне ко мне приходил командир Флэш Форвард. Это был высокий мужчина в серебристом трико и пилотных очках. Он говорил что-то о великой ответственности и великой печали. О том, что всегда только вперед и ни шагу, ни миллисекунды назад. Мне показалось, что он грустит, и я попытался вернуть ему командирский аксессуар, но он покачал головой и убежал в мое будущее.

А я захотел проснуться здоровым и перемотал время нудной болезни колесиком на командирских часах. Магия времени сработала, и от ветрянки на память остались только зеленочные следы. Я поднялся с кровати и, шатаясь, вышел на залитый солнцем балкон – наблюдательный пункт своей башни. Поначалу хотелось жмуриться, но зрение смирилось, и я увидел город в ранее недоступных мне контурах. Вид представал как с горы: футбольное поле размером с двадцать футбольных полей, желтая булочная с разлетающимся по всему миру запахом булок и вдали, если оттянуть уголки глаз к вискам, – заповедные бирюлевские джунгли.

Мы жили на самом высоком этаже в гигантском бело-голубом доме-трансформере с легионом окон и людей. Кстати, в отличие от обыкновенных домов, мой мог превращаться в огромного квадратного робота, стрелять лифтами и передвигать ногами подъездов. Конечно, он делал это только в случае крайней необходимости. Я его за этим не заставал никогда – и, наверное, тем лучше. Главным для меня было знать, что он способен отразить любую угрозу и скрыть меня в своих бесчисленных коридорах. Так, наверное, ощущали себя средневековые рыцари, проживая в трансформере-крепости.

Мы жили в самом сонном из московских спальных районов – в Бирюлеве. Здесь по доброй воле водятся только семьи с малолетними детьми или бабушки, а иногда семьи с детьми и бабушками сразу, в комплекте. Здесь средневозрастной контингент практически отсутствует, что делает будни размеренными и сонными – спальными.

Я поспешил выйти с балкона и сообщить родителям о своем окончательном и бесповоротном выздоровлении, а как следствие – о готовности идти на прогулку. Меня осмотрели, ощупали, измерили температуру и согласились: здоров. Еще не вполне окрепшего, вывели из квартиры, спустили в лифте и проводили из подъезда на воздух.

Освобожденный из плена ветрянки, я ступал восторженно и осторожно, будто первый человек на Земле. Деревья шумели сладко зелеными листьями, солнце благословляло поверхность футбольных полей. Я болел целую вечность – две недели. Я успел забыть, как все красиво.

Из-за командирских часов я стал уверен, что теперь и время подчиняется мне, так же как подчинялось слово, что я дирижирую им, неосторожно держа за поводья. Я стал колоссален, я сделался всемогущ, я вырос, а вместе со мной Вселенная начала расширяться и усложняться.

Бело-голубой трансформер-дом встал за моей спиной Великой Китайской стеной, плотиной, заслонявшей меня от инопланетных атак, железобетон подпер небо своей пятнадцатиэтажестью.

Конец болезни символизировал начало новой эпохи. Я вернулся домой и напечатал на «Эрике» краткий манифест, которым руководствуюсь до сих пор:

я теперь все могуч. я точно буду песателем

Прочитав эти строки, родители переглянулись и сказали:

– Что ж! Значит, завтра отправляешься в школу.

С первых дней школы на поверхность всплыли все мои недостатки. Учительница по русскому Марь-Гаврилна, фигура средних лет в костюме цвета оливки, передавала родителям: «Пишет как курица лапой». Она же, но уже переодевшись учительницей математики, хмыкала: «Гуманитарий».

Школа разочаровала меня своей рутинностью и отсутствием альтернатив. Оказалось, уроки будут повторяться снова и снова, а игр и коллективного просмотра мультфильмов в программе не предполагалось. Конечно, мои одноклассники были людьми в своей массе приятными и неглупыми, но моему живому уму было среди них тесно и одиноко. К тому же выяснилось, что из школы нельзя уйти по первому желанию и порыву. Это ощущалось просто-напросто несправедливо. И пусть родители убеждали меня, что отдавать детей в школу – древняя традиция и даже им довелось пройти сквозь эти невзгоды, я оставался уверен, что мне ни за что ни про что влепили десять лет принудительного образования. Оно сильно отвлекало меня не только от постоянной работы по объяснению мира, но и от телевизора, игравшего все большую роль в моем воспитании. Благо у меня оставались командирские часы и напарник-супергерой, который периодически нуждался в моей помощи по спасению мира.

Иной раз сижу на изо и стремлюсь изобразить старание на своем лице, пока руки размазывают по листу неудачный эскиз. Пытался бронетранспортер, но разве ж его нарисуешь? И зачем взялся за такую сложность, нет бы, как у Овечкиной, – вазу! С другой стороны, ваза – слишком примитивно, любой дурак вазу может, на вазе не покоришь пустыню. Раз колесо, два колесо, три, пушка… Нет, опять не то. А какое было задание? Забыл. Марь-Гаврилна, облаченная на этот раз в фиолетовое платье и шляпу учительницы изо, подходит и начинает: «Бевз, это что за белиберда у тебя нарисована? Я же просила на-тюр-морт. У тебя руки откуда растут?»

Но тут за окном шум, мотор, удар – все даже встали, чтоб посмотреть. И через пару секунд в класс входит он – в серебристом трико и в пилотных очках. Вокруг дым и прожекторный свет. Он снимает очки и обращается к изошнице:

– Марь-Гаврилна, я вынужден прервать ваше занятие.

– А вы, собственно, кто?

– Я – командир Флэш Форвард.

– Говорите скорее, что нужно, командир!

– Мне нужен один из ваших учеников для срочной и секретной миссии. Это будет очень опасная и невероятная миссия. Без Вани Бевза эта миссия обойтись не может никак. Большего сказать не могу: строго, секретно.

– Я все понимаю. Только скажите, эта миссия, она включает в себя спасение мира?

– А как же!

– Тогда чего вы ждете? Бевз, на выход, про натюрморт забудь, за секретную миссию ставлю пятерку.

Командир подходит ко мне и кладет на плечо свою супергеройскую руку. Он командует: «Запускай!» Я фокусирую всю силу воли на циферблате. Теперь-то уже не дурак и понимаю, куда указывают три стрелки-подруги. Под моим влиянием они начинают вращение, еле-еле, потом как сорвавшиеся с цепи псы, резче, быстрее!..

Вокруг нас – воронка, мы шагаем в субпространственный коридор, а потом отстреливаемся, убегаем, спасаем – жалко, никто этого не увидит, все происходит в мгновение невооруженного глаза. И вот я уже дома, сижу на ковре, вальяжно пишу о своих приключениях подробный отчет.