Глава 1. Пресность

Пресность… Моя навязчивая спутница, столь чуждая мне, теперь была со мной неразделима и жадно высасывала все краски жизни. Мы не были знакомы прежде — я отдавался наслаждениям своих путешествий сполна. О, где я только не был! Каких чудес только не видал!

Помню, как сама Вечность улыбалась мне из глазниц верблюжьего черепа среди раскаленного песка Сахары. Я восхищался ею, как прекраснейшим откровением Смерти.

А каков же был мой трепет перед черными водами Яванского моря, когда плыл на шхуне от Суматры до Борнео три недели… Днем вода казалась такой густой, словно ее можно было царапать ногтями. Ночью же она светилась бледным зеленоватым светом, будто поток уносящихся душ. Я знал, что эта магия — всего лишь планктон, но каждый раз с удовольствием наблюдал, попивая крепкий голландский джин.

Я чувствовал каждый вдох, созидая и воплощая самые сомнительные, но смелые замыслы. Однако, как это нередко бывает, потеря крохотной шестеренки привела к остановке машины, прежде слывшей неостановимой и могущественной.

Теперь я курил сигару, сидя в пражском кафе, которое должно было подразумевать уют, и не чувствовал никакого вкуса, кроме вкуса собственного поражения. Мои глаза скользили по статьям утренней газеты, но мысли снова и снова уносились в тот день, когда я перестал быть демиургом и разрушителем в едином лике. Я вспоминал ее, мою Наяду. Дьяволицу в теле праведницы. Мое великолепное создание, ставшее мостом между Адом и нашим миром. Я вспоминал ее взгляд, полный ужаса и отчаянной надежды — тогда, на трибуне с петлей на шее, она заметила меня в толпе.

Не скорбь томила меня. Скорбь — это слабость, которую назвали добродетелью. Я же впервые познал пустоту. Чистую, без примеси жалости. Смотрел в пропасть, встречался с ней взглядом, и понимал: они повесили не красивую девушку и не чудовище. Они повесили Феликса Маера, который был богом.

Всего неделю назад в моем подчинении был суккуб, в преданности и покорности не уступавший дрессированной собаке. И где-то в глубине души я предполагал именно такой исход. Но не предполагал, с чем он меня оставит. Благо, мой дядя, который, будучи членом оккультного сообщества, спонсировал эксперимент под названием «Наяда», не пережил наше общее творение. Он бы огорчился, увидев ее казнь. Посему я даже рад, что Наяда позаботилась о нем раньше. По крайней мере, у меня остались его деньги.

И незаинтересованность в их трате… Ведь ничто более не имело вкуса. Воздух не нес в себе того аромата, какой исходил от ее молочной кожи. Ни одна женщина не обладала достаточным магнетизмом, чтобы распалить желание, хотя бы немного напоминающее одержимость, которой Наяда губила всех мужчин вокруг себя.

Потрачено слишком много времени и сил. Потеряв результат, как любой автор шедевра, теперь я не мог выбраться из недр творческой фрустрации.

Но вдруг… Мой взор зацепился за один из заголовков в газете. Я не сразу понял, почему. Однако постепенно концентрация вернулась, и получилось дать себе отчет в том, что читаю. Название статьи было невзрачным и маленьким на фоне рекламы зубного порошка рядом, оно гласило:

«Танцевальная чума в Подграде! Скоро запляшет вся Европа!»

Где был Подград я не знал, но о танцевальной чуме был наслышан. Жуткий необъяснимый феномен случился в далеком 1518 году в Страсбурге. Тогда более сотни людей плясали без объяснимых причин и не останавливались, пока не падали замертво. Зараза прошла также внезапно, как и появилась. Но сейчас на дворе начало XX века. Какая причина могла бы захватить тела или разумы людей?

В статье говорилось о том, что вчера вечером в Подграде затанцевало сразу десять человек. Без музыки, двигаясь вразнобой, они стянулись к центральной площади и принялись стирать о нее ноги.

Мой скептицизм пытался воспрянуть и усомниться в честности журналиста, писавшего статью, но любопытство оживилось быстрее. Знакомый огонь, по которому я так сильно скучал, вновь расцвел в груди и приятно растекся по венам. Танцевальная чума. То, что мне захотелось исследовать, чтобы понять. Чтобы лишить феномен волшебства и, следовательно, власти. Лишь одна власть имела право на существование — власть интеллекта. Ведь даже участвуя в ритуале с использованием древних магических рукописей, я помнил о том, что Наяда — обычная монахиня, мечтавшая получить божественное откровение при помощи моих навыков гипноза. Дядя верил, что ритуал сработал, что в ней действительно воплотился демон. Я же понимал, что «демон» всегда жил где-то глубоко внутри нее. Именно поэтому красивая магия казалась мне вполне подконтрольной. Но я ошибся.

Пусть же прошлое останется в прошлом. Дух исследователя встрепенулся, расправил плечи. Наконец-то… Недопив кофе, я поднялся с кресла и покинул кафе, чтобы вскоре отправиться в очередное путешествие. И пока мой путь лежал к отелю, где смиренно ждала снятая комната, я курил и думал: что же заставляет тело предать своего хозяина? Наяда предала собственное имя, собственные заветы, собственную плоть, но мой подход к ней требовал индивидуальной точности. Мне пришлось сыграть роль искусителя в козлиной маске, чтобы преображение показалось ей пугающе естественным. А в Подграде сразу десятеро потеряли себя в безумии ритма, который больше никто не слышит. Как это возможно?

К вечеру я уже стоял на перроне.