Глазами мухи (Мушиный пролог)

Она родилась на рассвете, когда первые лучи солнца проникли сквозь щели в шиферной крыше. Вокруг было тепло, пахло парным молоком и чем-то сладким, что она потом узнает как корм для коров. Всё вокруг двигалось медленно, как в густом сиропе — люди с их тяжёлыми шагами, коровы с их размеренными вздохами, даже капли воды, падающие с крана, застывали на миг, прежде чем упасть.

Она не знала, что видит мир быстрее всех. Для неё это было просто данностью — такой же естественной, как шесть лапок или прозрачные крылья. Она не знала, что другие существа, те, что ходили на двух ногах, едва различают движение её крыльев. Она просто жила, питалась, пряталась от опасностей и выводила потомство.

И однажды она увидела мальчика.

Он стоял у стойла, держал в руке скребок и смотрел на неё так, как никто не смотрел на мух — не с отвращением, не с раздражением, а с любопытством. Она почувствовала, что он не хочет её убить. Он хочет понять.

Когда он поднял руку, она приготовилась к прыжку — но не из страха, а из древнего инстинкта, который помогал её виду выживать миллионы лет. Она видела, как его пальцы сжимаются, как напрягаются мышцы, как воздух передвигается перед его ладонью. Она могла бы улететь за мгновение до удара. Но она замешкалась. Впервые в жизни она замешкалась, потому что вдруг поняла: этот мальчик отличается от других. Он не просто угроза. Он — вопрос.

Она позволила ему промахнуться.

И в тот миг, когда его рука пронеслась мимо, оставляя за собой поток воздуха, который она могла измерить точнее любого прибора, в её маленьком мозгу родилось нечто новое. Не мысль — тогда она ещё не умела мыслить. Но предчувствие, что эта встреча изменит всё.

Прошли годы. Она давно умерла, как умирают все мухи — быстро и незаметно, растворившись в круговороте жизни. Но её потомки, сотни тысяч поколений, продолжали жить в том же коровнике. Они кружили над навозом, садились на стены, избегали тапков и газет. И они видели, как мальчик превращается в юношу, как юноша уезжает в большой город, как он возвращается седым, с чемоданами, набитыми железками.

Они не знали, что он создаёт машину времени. Они знали только, что когда он включает свои приборы, мир вокруг них замедляется или ускоряется — и они, мухи, чувствуют это всем телом, потому что их жужжальца дрожат в резонансе с его полями.

А однажды, когда старый человек уже почти не мог ходить, но всё ещё сидел на крыльце и смотрел на них, одна из мух подлетела к нему и села на его руку. Она не боялась. Она знала, что он не причинит ей вреда. Он просто смотрел на неё, и в его глазах было узнавание.

«Мы — одно,» — прошептал он.

И муха, которую никто никогда не научил понимать человеческую речь, вдруг поняла его. Потому что время, которое они делили, говорило на одном языке.

Это история не о человеке. Это история о связи, которая возникла между двумя формами жизни, когда одна из них перестала видеть во второй врага. И о том, как эта связь спасла мир.

Глава первая. Формула удара

Навозная жижа хлюпала под резиновыми сапогами семнадцатого размера. Виктор Прихлопов, которому в ту пору только-только исполнилось двенадцать, двигался вдоль стойла с методичностью заводского конвейера. В правой руке — скребок, в левой — ведро. Глаза — пустые, безжизненные, как у человека, который видит вокруг себя только коровьи спины и бесконечную серость бетонного пола.

Но это было обманчивое впечатление.

На самом деле глаза Вити Прихлопова фиксировали всё. Каждое движение в радиусе трёх метров. Каждую тень, скользнувшую по стене. Каждое изменение воздушного потока, вызванное взмахом хвоста или воротником рабочей куртки отца, который трудился в соседнем проходе. Особенно — каждую муху.

Она сидела на левом роге Бурёнки, номер 437. Обычная комнатная муха, Musca domestica. Шесть чёрных лапок, две прозрачные крыла, фасеточные глаза, в которых отражался весь коровник — и Витин скребок, и ведро, и даже пылинка, застывшая в луче солнца, пробивавшемся сквозь щель в шифере.

Виктор замер. Ведро со скребком он поставил на пол. Отец, проходя мимо, хмыкнул:

— Витя, не стой столбом. Коровы ждут.

Но мальчик не слышал. Он смотрел на муху и думал: как?

Как она удерживается на гладкой поверхности рога, который чуть покачивается в такт жевательным движениям Бурёнки? Почему она не падает, когда корова мотает головой? Где центр масс этого микроскопического аппарата, способного не только висеть вверх ногами на потолке, но и мгновенно срываться в полёт, едва Виктор поднимал руку?

Он поднял руку сейчас — медленно, плавно, как учили в книжках про кунг-фу, которые он тайком читал под одеялом. Ладонь описала дугу, приближаясь к рогу Бурёнки. Муха не шевелилась.

Тридцать сантиметров. Двадцать. Пятнадцать.

Виктор видел, как её ножки чуть сдвинулись — на микроны, едва заметно. Как корпус наклонился на долю градуса. Как мышцы, приводящие в движение крылья, получили сигнал от нервной системы, которая уже просчитала траекторию его ладони, оценила скорость, направление, угол атаки.

Он ударил. Пусто. Муха уже была в воздухе, её траектория представляла собой идеальную восходящую спираль с радиусом кривизны, который Виктор мог бы вычислить, если бы у него под рукой был калькулятор. Но калькулятора не было — была только голова, которая, казалось, лопалась от перегрузки.

— Опять? — услышал он голос отца. — Вить, ты же понимаешь, что муха быстрее? Сколько можно?

Виктор не ответил. Он смотрел вслед улетающей мухе и вдруг улыбнулся — той улыбкой, которую взрослые называли "странной", а мать — "блаженной".

"Быстрее", — повторил он про себя. — "Нет, папа. Она не быстрее. Она просто живёт в другой временной шкале."

***

Отец не знал, что вечерами, когда коровник затихал и в доильном зале гас свет, Витя сидел в своей комнате — крошечной каморке при ферме, где пахло сеном и машинным маслом, — и перечитывал письма.

Стопка писем была тонкой, но бесценной. Первое пришло, когда Вите было десять. Он тогда написал в институт энтомологии, зажмурившись от страха, что письмо даже не откроют. Но открыли. И ответили. Профессор Семён Ильич Лейбович, доктор биологических наук, человек, написавший три монографии о двукрылых, потратил целый вечер, чтобы объяснить десятилетнему мальчишке из коровника, почему его "теория о замедленном восприятии мух" не имеет под собой экспериментальной базы.

"Уважаемый Виктор, — писал Лейбович своим мелким, бисерным почерком, — Ваша гипотеза о том, что муха видит мир в более высоком временном разрешении, безусловно, интересна. Однако Вы не учитываете фундаментальное ограничение, налагаемое скоростью химических реакций в фоторецепторах. Человеческий глаз различает до 50-60 отдельных кадров в секунду. У насекомых этот показатель может достигать 100-200. Но никак не тысячи, как Вы предполагаете. Прошу Вас ознакомиться с работами..."

Витя ознакомился. Перечитал все работы Лейбовича, которые смог достать в сельской библиотеке. А затем написал ответ.

"Уважаемый Семён Ильич! Я прочитал Ваши статьи. Вы пишете о частоте слияния мельканий, но я говорю не о ней. Я говорю о том, что муха реагирует на изменение углового размера объекта. Если Ваша рука движется к ней, то на сетчатке её глаза Ваша рука не просто приближается — она расширяется. И скорость этого расширения рассчитывается задолго до того, как сигнал достигает зрительных центров. Муха не видит тысячу кадров в секунду, она видит один кадр, но этот кадр — сплошное движение!"

Он не знал тогда, что через двадцать лет именно эту идею назовут "принципом Прихлопова".

***

Мать работала дояркой машинного доения. Это означало, что каждое утро в пять часов она надевала белый халат и резиновые перчатки, подключала аппараты к выменем коров и слушала, как ритмично стучит пульсатор. Сын часто помогал ей — не потому, что любил коров, а потому что в доильном зале было тепло и там всегда крутились мухи.

Их было много. Десятки. Сотни. Мухи обожали коровье молоко, тёплое, парное. Они садились на соски, на аппараты, на руки матери. Виктор смотрел, как они взлетают, и вдруг заметил странную закономерность. Они не боялись коров. Корова могла махнуть хвостом, лягнуть копытом, даже взреветь — мухи оставались на месте. Но стоило человеку поднять руку — и всё стадо мух взмывало в воздух синхронно, как эскадрилья истребителей.

— Мам, — спросил он однажды. — Почему они не боятся коров?

Мать, женщина практичная и далёкая от биологии, пожала плечами:

— Потому что корова — это еда. А человек — это опасность. Они же не дураки.

Витя задумался. "Не дураки" — это было слабо сказано. Мухи, которых он наблюдал каждый день, демонстрировали чудеса вычислительной биологии. Они умели отличать медленные движения коровьего хвоста от быстрых движений человеческой руки. Они могли предсказывать траекторию удара. Они заранее переставляли ноги, готовясь к прыжку.

В тетрадях Виктора, которых к концу школы набралось сорок пять штук, были тысячи зарисовок. Вот муха на стене — координаты лапок, угол наклона тела, положение крыльев. Вот муха в полёте — траектория, скорость, высота, частота взмахов. Вот муха перед ударом — как меняется поза за 0,2 секунды до касания.

Никто в деревне не понимал, зачем парню эти тетради. Друзья посмеивались: "Витя, ты бы лучше за девками побегал, а то так и умрёшь блаженным". Взрослые качали головами: "Учёным хочет стать, а коровий навоз из-под ног не вывозит".

Но Виктор не обращал внимания.

У него была непосредственная цель. И опосредованная. Непосредственная — понять. Понять, почему муху так трудно прихлопнуть. Проникнуть в самое сердце этой загадки, которая мучила человечество с тех пор, как первый пещерный человек попытался прихлопнуть муху на своём плече.

Опосредованная — Нобелевская премия. Он, конечно, никому об этом не говорил. В сельской библиотеке, где он прочитал все книги по физике и биологии, не было ни одного справочника по Нобелевским лауреатам. Но по телевизору иногда показывали церемонию, и Витя смотрел на этих людей в смокингах, которые держали в руках золотые медали, и думал: "Я тоже смогу. Я открою им всем глаза на мух".

Он не знал тогда, что Нобелевскую премию по физиологии не дают за изучение мух. Или дают, но очень редко. Он узнает это позже.

***

Но между коровником и московской кафедрой лежала целая пропасть, заполненная школьными коридорами, столовскими обедами, сельскими дискотеками и долгими зимними вечерами, когда единственным развлечением были карты и самогон.

Витя учился в средней школе села Заречье — типовом двухэтажном здании с облупившейся штукатуркой и запахом хлорки. Класс его был сборным: дети фермеров, механизаторов, редких учителей и нескольких семей, державших личное подсобное хозяйство. Учителя знали, что Витя — умный, но странный. Он редко поднимал руку на уроках, но когда его вызывали, отвечал так, что у класса начинали звенеть уши.

— Прихлопов, — говорила учительница биологии, Марья Петровна, — ты можешь ответить на вопрос, а не читать лекцию о том, что у мухи сто миллионов нейронов?

— Но ведь это и есть биология, — отвечал Витя. — Вопрос был о строении насекомых. Я просто расширил тему.

— Расширил, говоришь. А что в контрольной? Ты уже неделю не сдаёшь тетрадь.

Витя отводил глаза. Контрольные по биологии были для него пыткой — не потому, что он не знал материал, а потому что знал его слишком хорошо. Ему предлагали простые схемы "голова-грудь-брюшко", а он хотел рисовать аксоны, синапсы, частотные характеристики зрительных рецепторов. Учителя не понимали. Одноклассники тем более.

Больше всего доставалось ему в перемены. Классная компания — Петька Сидоров, Саня Кузьмин, Женька Кротов — были типичными деревенскими парнями, которые после уроков гоняли на мотоциклах, курили за школой и обсуждали, у кого из девчонок ноги длиннее.

— Эй, Прихлопов, — окликал его Петька, вытягивая резинку от трусов и нацеливаясь на очередную муху, которая грелась на подоконнике. — Смотри, сейчас я её щёлкну! Думаешь, выйдет?

Витя вздыхал. Петька уже прицелился, но муха, конечно, улетела за мгновение до того, как резинка щёлкнула по стеклу.

— Дурак, — говорил Витя. — Ты же знаешь, что муха видит твоё движение. Надо бить не в неё, а в то место, куда она прыгнет.

— А ты умный, да? — Петька сплёвывал. — Ну-ка, покажи, как надо.

И тогда Витя, не долго думая, брал обычную газету, сворачивал её в трубку и медленно, почти вальяжно, подносил к мухе, которая сидела на стене. Муха сидела неподвижно. Витя ждал, смотрел на её лапки, ловил момент, когда мышцы начинали готовиться к прыжку, и вдруг бил — не туда, где была муха, а на полсантиметра левее и выше. Муха, в панике срываясь, сама налетала на газету.

— Вот так, — говорил Витя. — Всё просто. Ты только думай о том, куда она направится, а не о том, где она сейчас.

Петька смотрел с открытым ртом, но потом злорадствовал:

— Подумаешь, муху замочил. А ты попробуй с девчонкой потанцевать.

И это была более глубокая рана.

***

Дискотека в сельском клубе проходила по субботам. Старый деревянный зал с колонками, которые иногда хрипели, ночь светодиодной гирлянды, украшающей сцену, и запах дешёвого одеколона, которым поливали себя парни. Витя появлялся там редко — мать заставляла его "развеяться", но он чувствовал себя чужаком.