Часть I: Адская Командировка, или Клетки Гнева

ГЛАВА 1. О ШАШКАХ, ЗАВИСТИ И БЛАГОСЛОВЕНИИ НА ПОГИБЕЛЬ

Небесные чертоги, как известно, сотканы из света, гармонии и той неуловимой субстанции, которую смертные, задрав головы, называют вечностью. В тот день — а вернее, в тот вневременной момент, — в Главном Зале Совета царила атмосфера тихого, самодовольного восторга. Ангельские чины, от серафимов, сверкавших, как шестикрылые солнца, до простых исполнительных херувимов, слушали с почтительными улыбками. На Престоле восседал Он. И хвалился.

— Совершенство, — разносился Его голос, мягкий, но заполняющий собой всё пространство. — В нём — и глубина, и простота. Две стороны. Чёрное и белое. Двенадцать на двенадцать. Прямоугольник, но стремящийся к квадрату. Как сама жизнь, если вдуматься.

В ладонях Творца, сложенных чашей, парила миниатюрная доска. На ней из перламутра и обсидиана были выложены фигурки. Он слегка встряхнул кисти — и фигурки ожили, задвигались резкими, угловатыми скачками, захватывая поля и превращаясь в дамки, увенчанные крошечными сияющими венцами.

— Шашки, — провозгласил Бог, и в слове этом слышалось умиление. — Забава для ума. Тренировка стратегии без жестокости войны. Алгебра гармонии, гимнастика для духа. Никакого случайного костяка, никаких скрытых карт — только чистая логика и предвидение. Я доволен.

Ангелы закивали, и зал наполнился одобрительным гудением, похожим на звон хрустальных колокольчиков. Все, кроме одного.

В тени одной из грандиозных, уходящих ввысь колонн стоял Люцифер «Лука» Люциферович Дьяволов. Он представал в своём изначальном обличье: осанка властителя, крылья цвета воронова крыла, отливавшие фиолетовым и багрянцем, и лицо такой ослепительной, ледяной красоты, что на него было больно смотреть. Сейчас это лицо было искажено. Не гримасой гнева — нет, он давно научился сдерживать прямолинейные порывы. Его тонкие губы были поджаты, а в глазах, глухих, как затмение, клубилась буря тихой, ядовитой ярости.

Он ненавидел шашки. Лютой, белой ненавистью.

Всё началось с простоты. Когда Бог впервые показал ему правила («Бьёшь вперёд и назад, Лука, вот и вся хитрость!»), Люциферович внутренне усмехнулся. Простота — это уязвимость. А что уязвимо, то можно сломать, извратить, наполнить подвохом. Он тут же, мысленно, попытался придумать дьявольское дополнение. «А что, если ввести фигуру, которая ходит по кругу, вводя противника в ступор? Или если бить не обязательно, но за небитие вражеская шашка становится твоей?». Но каждый раз, стоило ему мысленно внести поправку в святой устав игры, доска в ладонях Бога тускнела, фигурки замирали, и сама концепция рассыпалась, как прах. Эти проклятые шашки были совершенны в своей целостности. Они не принимали зла. Они отражали его, как зеркало. В них нельзя было встроить хаос, не разрушив саму идею. А разрушать идеи было Его прерогативой. Это бесило.

Зависть, острая и едкая, как серная кислота, разъедала его изнутри. Не из-за игры как таковой. А из-за того восхищения, той любви, что светилась в глазах Творца. Эту любовь, это внимание получала какая-то глупая земная безделушка! Не грандиозные галактики, не тайны мироздания, не даже сложные, многоходовые человеческие страсти, в которые он, Лука, так любил вносить свои коррективы. А шашки! Примитивная комбинация квадратов и шариков!

— … и в России, — продолжал между тем Бог, с любовью наблюдая, как дамка берёт три простые подряд, — это искусство достигло особого изящества. Там, в холоде и в жару, за самоварами и в дворянских собраниях, рождаются истинные виртуозы. Воронцов, например… Умница. Чувствует игру, как поэт чувствует слово.

«Воронцов», — мысленно повторил Люциферович, и имя отложилось в его сознании, как мушка на прицеле.

Это был последний соломинка. Простота, которую не мог нарушить. Совершенство, которое не мог осквернить. Любовь, которой был обделён. Всё сошлось в одну точку, кристально чёткую и ясную. Шашки должны исчезнуть. Стереться с лица земли, выветриться из памяти смертных. Это будет его крестовый поход. Его личная месть гармонии.

Он вышел из тени. Шаг его был лёгок, но звук крыльев, словно сотканных из ночи, заставил ангелов по обе стороны смолкнуть и отодвинуться. Гул стих. Все взоры устремились к нему.

— Отец, — голос Люцифера был сладок, как мёд, и холоден, как межзвёздная пустота. — Позволь слово.

Бог оторвался от своей игрушки, взгляд Его был спокоен и проницателен. Он всё видел. Всегда видел.

— Говори, сын Утренней Звезды.

— Я внемлю твоим восторгам, — начал Лука, делая театральную паузу. — И… не разделяю их. Эта «забава»… она слишком проста для твоего великого замысла. Она упрощает ум, а не возвышает. Она создаёт иллюзию порядка там, где должен царствовать творческий хаос. Она… скучна.

Последнее слово повисло в воздухе, вызывающе и остро.

— Скучна? — Бог приподнял бровь. В Его голосе не было гнева, лишь лёгкое недоумение и… интерес? — А ты пробовал играть?

— Я пробовал её понять, — парировал Люцифер. — И понял, что её место — в забвении. Она недостойна тварей, созданных по твоему образу и подобию. Она недостойна и внимания небожителей.

Тишина в Зале стала звенящей. Ангелы замерли, боясь пошевелиться.

— И что ты предлагаешь? — спросил Бог, и в уголках Его губ заплясали знакомые, вечные искорки. Искры того, что смертные называют чувством юмора.

Люцифер выпрямился во весь рост. Крылья его распахнулись, отбрасывая огромную, поглощающую свет тень.

— Я предлагаю испытание. Я сойду вниз. Приму их жалкую плоть. И докажу тщету этой игры самым очевидным способом — сокрушу её в самом сердце. Я обыграю всех её сильнейших мастеров. Я вырву с корнем саму веру в её красоту. Я превращу её из «гимнастики духа» в символ поражения и бессмыслицы. Пусть последний ход на последней доске будет моим. И после него игра умрёт.

Он выдохнул и произнёс главное, ради чего затеял этот спектакль:

— И я прошу на это твоего… благословения.

Он не сказал «проклятия». Но оба знали, что речь идёт именно о нём. О санкции на вторжение. О дозволении вести свою маленькую, личную войну в песочнице творения.

Бог смотрел на него долго и пристально. Взгляд Его был подобен рентгеновскому лучу, просвечивающему все тёмные закоулки гордыни и обиды. Он видел зависть. Видел злобу. Видел смехотворность всего предприятия. Но видел и нечто иное — вызов. Игру в игре.

И Он рассмеялся. Звучно, раскатисто, так что задрожали основы чертогов.

— Хорошо, Лука! — воскликнул Он, вытирая несуществующую слезу восторга. — Получаешь! Получаешь и благословение, и проклятие, и путёвку в один конец! Иди! Сойди в мир. Облекись в телеса. Найди своих «виртуозов». И… обыграй их, если сможешь.

Он снова посмотрел на доску в своих руках, и фигурки весело подпрыгнули.

— Но помни правила, сын мой. Только правила. Никакого морока, никакого прямого вреда игрокам. Только игра. Чистая стратегия. Ты ведь хочешь доказать, что она ничтожна? Так докажи на её поле. На её условиях.

Люцифер «Лука» Люциферович склонил голову, скрывая вспыхнувшую в глазах победу. Условия его устраивали. Он и не собирался душить мастеров во сне. Он сокрушит их в том, в чём они сильны. Он заставит их усомниться в самом смысле их жизни. Это куда слаще.

— Благодарю, Отец, — прошипел он. — Правила будут соблюдены. А игра… будет уничтожена.

Он развернулся, и тень от его крыльев на мгновение поглотила весь свет в Зале. Когда она рассеялась, его уже не было.

Бог покачал головой, усмехаясь чему-то Своему. Ангелы перешёптывались в смятении.

— Интересно, — тихо произнёс Творец, обращаясь к пустому месту у колонны. — Интересно, догадается ли он, что, пытаясь уничтожить игру… он станет её частью? И самой интересной фигурой на доске.

Он передвинул чёрную шашку. Она прыгнула через край доски и исчезла в сияющем пространстве, устремившись куда-то вниз, в синеву маленькой планеты по имени Земля, в заснеженные просторы дореволюционной России. Игра началась.

ГЛАВА 2. САТАНА И БЕСПЛОТНЫЙ

Клубы серного дыма рассеялись над губернским городом N, оставив после себя едва уловимый запах горелой серы и нечто большее. А именно — двух фигур, которые с глухим чавкающим звуком врезались во что-то мягкое, темное и на редкость ароматное.

— В навоз, — пробормотал Люцифер «Лука» Люциферович Дьяволов, медленно поднимаясь. Его безупречный сюртук цвета ночи в аду был теперь испещрен коричневыми и желтыми разводами. Его трость, вырезанная из окаменелого греха, увязла по самую рукоять. — Я же просил материализоваться на центральной площади. У фонтана. Или хотя бы у коновязи.

Рядом с ним, хлюпая и всхлипывая, копошилась вторая фигура. Невысокая, тщедушная, одетая в костюм, который уже в момент материализации кричал о своей дешевизне и плохом вкусе. Это был Бесплотный, мелкий бес-неудачник, чья карьера в преисподней застопорилась на уровне «испортил молоко у шести коров из десяти» и «навел легкую хандру на уездного лекаря».

— Ваша Темнейшая Светлость, простите! — захныкал он, вытаскивая из навоза свой котелок. Из него выпало яблочко. — Я, кажется, опять перепутал координаты. Вместо «городской центр» ввел «городская свалка, окрестности».

Лука вытер платком щеку, посмотрел на коричневый след и с отвращением швырнул платок прочь.

— Ты — мой земной помощник, Бесплотный. Моя правая рука. Точнее, левая мизинная, слегка дрожащая. — Он осмотрелся. Кругом были покосившиеся заборы, куры, копошившиеся в той же куче, и запах провинциальной российской осени — дым, навоз и прелая капуста. — Что это за место?

— Губернский город N, Ваша Погибель! — вытянулся Бесплотный. — Как и планировалось. Тут, по нашим сведениям, находится фабрика «Прогресс и братья Шмуклер», крупнейший в губернии производитель шашечных досок и самих шашек! Целых тридцать процентов шашек для игр в трактирах Российской империи — ихнего производства.

На лице Луки появилась улыбка. Она была прекрасна и ужасна одновременно, как трещина на древней иконе.

— Идеально. Значит, начнем с корня. Нет фабрики — нет шашек. Нет шашек — не во что играть. Он… — Лука нехотя указал пальцем вверх, — останется со своей скучной, предсказуемой игрой один на один. Игра окончена, старина.

Они выбрались из навозной кучи, вызвав недоуменное клохтанье кур. В течение часа, используя адское обаяние (и пригоршню червонцев, материализованных из воздуха), Лука обзавелся приличными комнатами в лучшей гостинице города, новыми костюмами и легендой. Он был странным, немного чудаковатым барином, Люцифером Люциферовичем, приехавшим из столицы для закупки… деревянных изделий. А Бесплотный был его племянником и секретарем, молодым и нервным Петрушей.