Пролог

В полночь я стою в центре своей бывшей светлицы. Вокруг трепещут огни – десятки восковых свечей, вставленных в массивные медные подсвечники, отбрасывают на стены пляшущие тени. Их свет дрожит, будто тоже боится того, что грядёт. Воздух густ от запаха горящего воска, хвои и чего-то горьковатого – может, полыни, может, страха.

Женские голоса сливаются в единый стон. Плакальщицы, сгорбленные, с распущенными волосами, сидят вдоль стен, причитая нараспев. Их песни – не просто обряд, это настоящая скорбь. Они знают, что утром меня не станет.

Я стою посреди комнаты, босая, в тонкой рубахе, и чувствую, как дрожь бежит по спине. Но не от холода – от чего-то другого. От осознания. От безысходности. От странного, глупого, неистребимого ожидания спасения.

– Ох, голубка моя… – Нянюшка всхлипывает, поправляя мои волосы. Её пальцы, шершавые от многих лет работы, дрожат. – Да как же так-то? Да как же?

Пол устлан еловыми ветвями – их острые иглы впиваются в босые ступни, но я даже не вздрагиваю. Между ними – дорожка из калины. Ягоды, яркие, как кровь, рассыпаны под ногами, и кажется, будто уже иду по кровавому следу.

Женщины суетятся вокруг. Мамки, няньки, свахи – все они знают своё дело. Одни обтирают моё тело холщовой тряпицей, смоченной в ледяной воде с хвойным отваром. Вода стекает по коже, оставляя мурашки. Хоть бы тёплую дали… Но нет, теплая вода для живых, а я уже одной ногой за чертой.

Потом – льняная рубаха. Белая, как смерть, с алыми узорами по подолу, рукавам, горловине. Я сама вышивала их, мечтая о свадьбе. Сидела у окна, щурясь от солнца, и представляла жениха – сильного, доброго, который удивится, какая его невеста рукодельница.

Но сегодня – не свадьба.

Девушка с заплаканными глазами пытается заплести мне косу.

– Пусть будет так, как есть, – говорю я тихо.

Мои волосы остаются распущенными. На них повязывают вышитую ленту с височными кольцами, а сверху – венок из калины. Ягоды холодные, будто уже мёртвые.

Всё это – и рубаха, и венок, и обряды – должно быть свадебным убранством. Но сегодня оно смешивается с погребальным.

Потому что меня отдадут змею.

Легенда гласит, что в топях, за лесом, живёт древний ящер. Нянюшка пугала им меня в детстве: «Не ходи в лес одна, а то змей утащит!»

Но я не боялась.

Наоборот – тайком бегала к болотам, высматривая чудище. Мне было жаль и девушек, которых когда-то приносили в жертву, и самого змея. Может, он просто одинокий? Может, его никто не любил?

Ни разу не встретила его.

А теперь он вернулся.

Месяц назад первые свидетели увидели его – огромную тень в тумане, горящие глаза среди камышей. И старейшины вспомнили древний обычай.

И выбрали меня.

– Ох, говорила тебе, дурная затея! – Нянюшка рыдает, обнимая меня. – Не надо было тебе тогда уходить!

Я крепко прижимаю её, вдыхая знакомый запах – мяты, липы и чего-то родного, что всегда было домом.

– Не рви сердце, нянюшка. Такая судьба моя…

Целую её в морщинистый лоб и отпускаю.

За дверьми уже ждёт повозка.

Сегодня меня принесут в жертву, отдав на откуп змею, которого снова стали замечать в топях месяц назад.

Глава 1

Солнечные лучи, тонкие и жгучие, как раскаленные иглы, пробиваются сквозь слюдяное окошко, рассыпаясь бликами по разложенным на столе лентам. Они переливаются – синие, золотые, алые – но в их блеске нет радости. Среди шелковых переплетений бьется муха, жужжание ее назойливое, отчаянное, словно последний крик перед смертью.

– Совсем скоро купальская ночь, – шепчет девушка и хлопает ладонью по столу.

Хруст мушиных лапок, заставляет поморщиться.

Я смотрю на испачканную синюю ленту, и в горле поднимается тошнотворный ком. Выбросить. Надо сказать, чтобы выбросили. Но слова застревают где-то в груди.

– Да, – хихикает вторая, ловко вплетая в мою косу золотистую ленту, – уверена, в этом году Летень на меня взглянет.

Глаза ее блестят, щеки розовеют от волнения. Она так легко говорит о любви, о празднике, о будущем…

Я сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Ты прошлым летом тоже о Ждане говорила, – усмехается Ожана, поправляя складки моего платья.

– Ой, – вздыхает, и ее лицо на миг становится старше, – кто знал, что он такой…

Я резко встаю, вырывая косу из ее рук. Они такие… живые. Свободные. Пусть безродные, зато могут мечтать, любить, дышать полной грудью.

Отворачиваюсь к окну, чтобы не выдать тоску, что разливается по мне, как чернила по пергаменту.

– Да все знали, – смеется Белава, но вдруг голос ее становится тише, – только боязно идти на праздник…

– Отчего же? – поворачиваюсь к ней, чувствуя, как сердце замирает.

– Давеча на дворе девки сказывали… – Белава переходит на шепот, озираясь, будто стены имеют уши, – что змей опять объявился. Тот самый.

Я закатываю глаза.

– Сказки.

– Да нет, княжна! – горячо вступает Ожана. – Годиславова жена, что из леса, вернулась сама не своя. Говорит, видела чудище хвостатое, глаза – как угли…

– Так змей же в туманных топях живет, – пожимаю плечами, но в груди что-то сжимается.

– А что ему мешает в лесу охотиться? – удивляется девушка. – Тем более девицы в лес ходят чаще, чем в топи.

– А на прошлой седмице у Деяна двух коз задрали, – добавляет Белава.

– Зачем змею козы? – стискиваю виски пальцами.

– А я почем знаю? – разводит руками Ожана. – Говорят, он невинными девушками питается.

– Ну тогда тебе, Ожана, бояться нечего, – усмехается Белава.

– Вот потому и на коз перешел, – бросаю я, пожимая плечами. – Туго нынче с девицами стало.

– Так козы дойные были! – хором возмущаются девушки.

Дверь резко распахивается.

– Ишь, разболтались! – вваливается нянюшка, сверкая глазами. – Коз волк задрал, нечего сказки рассказывать! А ну, брысь отсюда, бесстыдницы!

Она размахивается платком, будто отгоняет кур, и девицы, хихикая, высыпают вон.

– Здравствуй, нянюшка, – приветствую её я, стараясь, чтобы улыбка не дрогнула.

Голос звучит тише, чем хотелось бы, но она всё равно слышит.

– И тебя, здравствуй, голубка моя, – её тёплые руки мягко ложатся мне на плечи, а знакомый запах печёного хлеба и сушёных трав обволакивает, как детское одеяло. – Отчего закручинилась?

Она всегда замечает. Даже если я молчу, даже если прячу глаза – её взгляд, вытертый годами, как старый камень у колодца, сразу видит то, что скрыто.

– Тоска, нянюшка, – опускаю ладонь на её натруженную, узловатую руку. Кожа шершавая, но тепло от неё струится живое, настоящее. – Сил нет уже. Отчего я княжной родилась? Из-за чего крест этот тяжкий нести?

– Да что ты такое молвишь, голубка? – качает головой нянюшка, и седые пряди выбиваются из-под платка. – Нешто жизнь плохая? Чай не рабыня, днями напролёт спину гнуть. Ешь досыта, в тепле, в свете…

– Разве в этом счастье? – произношу я, и голос дрожит, будто тонкий лёд на луже ранней весной.

Нянюшка замолкает, её морщинистое лицо становится серьёзным.

– Счастье, оно разное, девонька. У каждого своё.

– Девицы на праздник едут, на парней заглядываются, – вырывается у меня, и в груди колет, будто кто-то сжал сердце в кулаке. – А я? В светлице дни и ночи, будто птица в золочёной клетке. Чтобы по двору пройти – полдня уговоров, да чтоб никто не увидел, не осудил. А дальше что? Десяток сватов развернули, а как девичий век пройдёт – прямиком в монастырь сошлют, как тётку мою…

– Не рви сердце, голубка моя, – бормочет нянюшка, гладя меня по спине, как в детстве, когда я пугалась грозы. – Сыщет батюшка тебе жениха.

– Как прошлый раз? Царевича заморского?

В животе холодеет, будто глотнула ледяной воды. Вспоминаются шёпоты за спиной, испуганные взгляды, шепотки в сенях: «Проклятая… после неё только смерть…»

– Так отчего нет?

– Вдруг опять что случится? – сжимаю кулаки, чтобы не дрожали. – Мне позора хватило, когда он после встречи со мной богам душу отдал. Люди ещё годами шушукались, что княжна – бесовское отродье. Даже служанки крестились, когда я проходила.

– Так он же от хвори своей заморской и помер! Всем известно! – отмахивается.

– Ну да… всем… – горько усмехаюсь.

– Не печалься, девонька…

– Сил нет, нянюшка, – перебиваю её, и слёзы, наконец, подступают к глазам. – Хоть бы одним глазком взглянуть на праздник… Вдохнуть этот воздух – вольный, пьянящий, где нет стен, нет запретов…

– Нешто удумала?! – нянюшка в ужасе прикрывает рот краем платка, и её глаза расширяются, будто увидела не меня, а призрак.

– Помоги, нянюшка. Умоляю. Всего один раз. – Голос мой дрожит, но я сжимаю её руки так крепко, что костяшки белеют. – А после… клянусь, буду ждать монастыря смиренно. Безропотно. Как мёртвая.

– Да ты что, милая! – она всплёскивает руками.

– Няня! – Шепчу словно в горячечном бреду. Притягиваю её ближе, и запах ладана с её одежды смешивается со страхом. – Хочу хоть раз почувствовать, каково это – быть свободной! Прыгать через костёр, смеяться, не оглядываясь на стражу. Держаться за руки с тем, кто… – Голос срывается. – Кто смотрит на меня, а не на княжну в золотых цепях.

– Тебя поймают! – её шёпот жёсткий, как удар плети. – Не успеешь и шагу ступить! Меня убьют, а тебя…

Она обрывает, но я вижу в её взгляде ту самую плётку, что висит в караульне.

– Не убьют. – Качаю головой, и косы тяжёлым грузом покачиваются за спиной. – Скажешь, что я сбежала, опоив тебя сонным зельем. – Глотаю ком в горле. – А меня… В ушах уже звенит от воображаемого свиста кожи. – Всё равно. Какая разница – сидеть в скиту сегодня или через год?

– Уверена я – батюшка жениха отыщет! – Нянюшка вытирает слёзы концом платка. – Не хорони себя раньше времени, голубка…

– Меня уже похоронили в этом тереме! – В голосе прорывается нервный смешок, резкий, как щелчок затвора. – Разве это жизнь? День за днём глядеть в одно окошко, считать ворон да ждать, пока отец вспомнит, что у него дочь есть?

– Все жизнь – пока не смерть, – крестится няня, и её пальцы дрожат. – Не гневи господа, девонька…

– Я всё решила. – Бью кулаком по столу, и дерево глухо стонет. Так бил отец, когда объявлял свое решение. – Переоденусь служанкой и сбегу. А ты… – Прикусываю губу. – Останешься здесь. Коли к рассвету не вернусь – поднимай шум. Но до того – молчи!

– А ежели схватят? – нянюшка хватается за грудь, будто сердце вот-вот выпрыгнет. – Ежели…

– Не хватятся. – Отрезаю твёрже, чем есть на самом деле. В животе – холодная тяжесть.

– Голубка моя…

– Помоги, нянюшка. – Делаю шаг вперёд, и пол под ногами будто колеблется. – Или взаправду опою тебя зельем… и сделаю по-своему.

В светлице повисает гнетущая тишина.

И вдруг – её вздох, долгий, будто выдох всей прожитой жизни. Глаза смотрят сквозь меня, в какой-то далёкий год, когда она держала на руках не княжну, а просто девочку.

– Хочешь узнать другую жизнь… – шепчет она, и в голосе – странная смесь укора и гордости. – Характером – вся в батюшку. Матушка твоя кроткой была, богомольной. Пока жила – в тереме тишь да благодать стояли. А ты… Морщинистая рука вдруг касается моей щеки. – Родись ты без косы – точно бы за тобой княжеский престол пошёл.

– Плевала я на престол! – морщусь, будто и вправду во рту горькая клюква.

Братья мачехины – гуляки да баловни. Если власть достанется им – княжество разорят в пять лет. Но мне-то что? Я в их играх – всего лишь разменная монета.

– Помогу. – Вдруг решает нянюшка, и в её глазах – решимость, которой я не видела даже у воевод. – Вечером кухарки сажу выносить будут. Лицо сажей вымажешь, выйдешь с ними. Но… – Её пальцы впиваются в моё плечо. – К первым петухам – назад. Марфа, кухарка, сестра мне единокровная. Муж её повозки с провизией в терем возит. Спрячешься в мешках. Только знай… – Голос её становится тише шелеста соломы. – Опоздаешь – батюшка твой голову мне с плеч снимет.

– Не подведу. – Киваю, и сердце колотится так, будто хочет вырваться и убежать само.

До вечера хожу сама не своя, неотрывно прильнув к оконной щели. Сердце колотится, как пойманная птица, а пальцы нервно теребят край рукава. Няня, к моему изумлению, невозмутима. Сидит, согнувшись над пяльцами, и игла мерно вспыхивает в её руках, вышивая алые маки с причудливыми лепестками. Каждый стежок – точный, выверенный, будто и впрямь ничего необычного не затевается.

Я же мечусь по светлице, как запертая в клетке лисица. Уже знаю назубок: семь шагов вдоль стены, четыре поперёк, три по диагонали. Девицы должны принести два простых платья да пару поношенных платков. Нянюшка настаивает – голову покрыть в два слоя, чтобы и тени сомнения не возникло.

– Откуда им знать княжну в лицо? Я же из терема не выхожу.– Матушка твоя не здешняя была, – не поднимая глаз от работы, отвечает няня. – Присмотрись-ка.– К чему?– У местных волосы темнее. А у тебя – её игла замирает, – будто лён, что на солнце выцвел. Сразу чужую признают.

Раздается глухой стук в дверь.

– Кто там? – няня даже бровью не ведёт.– Мы… – едва слышный шёпот Белавы.

Нянюшка медленно поднимается, бормоча что-то про больные колени, и отворяет дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку.

– Видел вас кто? – шипит она, остро глядя поверх их голов в тёмный коридор.– Нетути… – Ожана крепче прижимает свёрток к груди.

Няня крестится широким, отчаянным крестом, разворачивая узел с одеждой.

– На погибель ты меня толкаешь, голубка, – бормочет она, и в голосе вдруг прорывается дрожь.

– Прости… – шепчу, опуская глаза.

В горле комом встаёт непрошеная благодарность.

– Не передумала?

Ответа не требуется – я уже срываю с себя свое дорогое одеяние. Льняная ткань грубо скребёт кожу, когда натягиваю серую рубаху с потрёпанными рукавами. Поверх – платье, пропахшее дымом, с пятнами сажи на подоле. Девицы, перешёптываясь, заплетают мою косу в тугой узел, укрывая сначала чистым, а поверх – грязным, вылинявшим платком.

Няня зачерпывает полную горсть сажи.

– Дыши ровно, – командует она и грубо мажет мне лицо, как будто замазывает грехи.

Горькая пыль щиплет глаза, я отшатываюсь, заливаясь неудержимым чихом.

– Ну как, по нраву тебе воля-то? – няня ухмыляется, вытирая руки о фартук. – Не только луга да песни. Это ещё и сажа в горле, и мозоли на ногах, и холодные щи впроголодь. Всё ещё хочешь?

– Хочу! – выдыхаю я, впиваясь ногтями в ладони.

– Не отступишь?

– Не отступлю.

Няня резко поворачивается к перепуганным девкам:

– Чего уставились, как овцы на новые ворота? – шипит она, тут же понижая голос. – Помните: коли к утру не вернётся – всем нам батюшка её головы поснимает. А если проболтаетесь – сначала кожу сдерут, потом голову отрубят.

Девушки молча кивают, бледные как мел.

– Языки отняло? – взрывается няня.

– Может… можете на нас положиться, – выдавливает из себя Белава.

– Да, можете, – торопливо подхватывает Ожана. – Только…

Она запинается, уставившись на мои ноги.

– Говори! – хватаю её за рукав.

– Обувь… – шёпотом произносит Ожана. – Босиком не уйдёшь, а сапоги княжны…

Я поднимаю подол. Алые сафьяновые сапожки с серебряными петлями. В них не убежишь. Не спрячешься. В них можно только величественно шествовать, как учили с детства – "плыть, словно лебедь по воде".

– Нянюшка?

Старуха язвительно хмыкает: