Часть 1, Глава 1

Высота всегда дарила мне чувство абсолютной свободы, но сегодня она казалась хрупкой. Я стояла на самой верхней площадке массивной алюминиевой стремянки, прижавшись бедром к металлическим перилам. Вокруг меня простиралось глухое, почти осязаемое одиночество огромного трёхэтажного особняка из стекла и серого бетона. Этот дом принадлежал какому-то невероятно богатому человеку, чьего имени мне даже не назвали, — всё оформлялось через безликих юристов. Моей задачей было оживить мёртвую стену в огромном холле, превратить холодный хай-тек в нечто дышащее.

В больших наушниках на всю мощность надрывался тягучий, чувственный трип-хоп. Я полностью растворилась в ритме. Мои пальцы, испачканные в густой акриловой краске, крепко сжимали флейц. Я вела широкую, сочную линию глубокого ультрамаринового цвета по безупречно белой штукатурке. На мне был старый, видавший виды джинсовый комбинезон, пахнущий растворителем и льняным маслом, а волосы были небрежно заколоты на макушке обычным карандашом. Я чувствовала себя демиургом в этом чужом, стерильном мире.

Доля секунды — и всё рухнуло.

Музыка в ушах не смогла заглушить резкий, вибрирующий от ярости звук человеческого голоса. Кто-то бесцеремонно и сильно дёрнул нижнюю опору стремянки. Металл под моими ногами жалобно звякнул, и равновесие, которое я так бережно удерживала, мгновенно испарилось.

— Эй! Ты что ещё за чучело?! Кто тебя сюда впустил?! — донёсся снизу надменный, раскатистый бас.

Сердце пропустило удар, ухнув куда-то в желудок. Стены и потолок бешено закружились перед глазами. Я судорожно взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, но пальцы лишь беспомощно скользнули по гладкой стене. Тяжёлая банка с ультрамариновой краской выскользнула из моих рук, переворачиваясь в воздухе. Я летела вниз с двухметровой высоты, спиной вперёд, готовая пересчитать собственными рёбрами ступени или разбиться о гранитный пол. Глаза зажмурились сами собой в ожидании неминуемой боли.

Но боли не последовало. Вместо жёсткого пола я врезалась в нечто плотное, горячее и живое.

Сильные, жёсткие руки перехватили меня прямо на лету, намертво зафиксировав в районе талии и лопаток. Удар чужого тела вышиб из меня дыхание. Мы оба не удержались на ногах. Стремянка с оглушительным, металлическим грохотом рухнула рядом, едва не задев нас. В воздухе пронёсся сочный шлепок: перевернувшаяся банка с краской приземлилась точно на лацкан безупречного, дорогого пиджака моего спасителя, уродливой синей кляксой расплываясь по идеальной ткани и пачкая его кожаные туфли.

Несколько секунд мы просто лежали на полу в глухом оцепенении. Я задыхалась, упёршись ладонями в его широкую грудь. Сквозь тонкую ткань его рубашки я чувствовала, как бешено, тяжёлыми толчками бьётся его сердце. От него пахло дорогим парфюмом с нотами табака и кожи, а ещё — ледяным уличным дождём. Его пальцы всё ещё до боли сжимали мои бока, и этот неожиданный, слишком интимный физический контакт обжёг меня сквозь комбинезон.

Я открыла глаза и наткнулась на взгляд, полный ледяного презрения и ярости. На меня смотрел невероятно красивый, но порочный и злой парень. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, а на скулах ходили желваки.

Осознав, что опасность миновала, он резко, почти брезгливо разжал руки, позволяя мне неуклюже свалиться на холодный мрамор. Парень резко вскочил, нависая надо мной, словно грозовая туча. Он посмотрел на свой испорченный ультрамарином костюм, и его лицо перекосилось от отвращения.

— Ты вообще соображаешь, что ты натворила, шваль привокзальная? — процедил он сквозь зубы, и его голос так и сочился ядом. — Ты хоть представляешь, сколько стоит этот костюм? Твоей месячной зарплаты прислуги не хватит даже на один его рукав! Убирайся отсюда, пока я не вызвал охрану и тебя не вышвырнули на панель, где тебе и место!

Внутри меня словно вспыхнул пороховой склад. Обида, испуг от падения и унижение мгновенно переплавились в чистую, обжигающую ярость. Моя творческая гордость, которую взращивали годами, требовала немедленного реванша. Я вскочила на ноги, совершенно игнорируя ноющую боль в ушибленном бедре. Шагнув к нему вплотную, я ткнула своим испачканным пальцем прямо в его безупречную, а теперь синюю грудь.

— Да пошёл ты к чёрту со своим костюмом, недоносок высокомерный! — выкрикнула я прямо ему в лицо, тяжело дыша от гнева. — Твой шмоток стоит дороже, чем все твои куриные мозги! Ты чуть не убил меня! Ты хоть понимаешь, что если бы я сломала руку, твои папочкины миллионы не вернули бы мне способность рисовать?! Да ты... ты просто разжиревший от безнаказанности придурок, который считает, что ему все должны кланяться!

Мы стояли друг против друга, тяжело и прерывисто дыша. Расстояние между нами было ничтожным — я видела, как расширились от шока его зрачки. Никто и никогда в этой жизни не смел разговаривать с сыном олигарха в таком тоне. Между нами буквально трещало электричество, сотканное из чистой ненависти и странного, пугающего притяжения.

Он опешил. На мгновение в огромном холле воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно, как за панорамными окнами крупные капли дождя бьются о гранитные плиты террасы. Его зрачки, и без того тёмные, расширились, почти полностью затопив радужку. Цвет его глаз оказался странным — холодный, графитовый оттенок, напоминающий грозовое небо над морем. Он смотрел на меня так, словно перед ним была не обычная девушка в испачканной робе, а дикое животное, внезапно заскочившее в его стерильный, вылизанный до блеска мир.

— Что ты сейчас сказала? — его голос упал до опасного, тихого шёпота. Этот шёпот пугал гораздо сильнее, чем его недавний крик. Он сделал шаг вперёд, практически заставляя меня попятиться, но я упрямо осталась на месте, лишь сильнее сжав кулаки. — Повтори.

— Что слышал, — отрезала я, хотя внутри всё сжалось в тугой комок от его внезапной близости. Теперь, когда мы стояли вплотную, я остро ощущала, насколько он выше и сильнее. Его широкие плечи полностью загораживали от меня свет из окна, погружая моё лицо в тень. — Ты глухой или просто привык, что вокруг тебя все только лебезят? Повторяю для особо одарённых: ты — высокомерный придурок. И мне плевать, чей ты сын и сколько нулей на твоём банковском счёте.

Парень резко вскинул руку, и я на секунду зажмурилась, решив, что он ударит меня. Но его пальцы — длинные, ухоженные, с дорогими часами на запястье — лишь грубо схватили меня за подбородок, вынуждая поднять голову ещё выше. Его хватка была железной, но в ней не было осознанной жестокости — скорее, привычка брать то, что хочется, и подчинять своей воле. Его большой палец мазнул по моей щеке, стирая свежий след от ультрамариновой краски. Этот жест вышел пугающе интимным, отчего по моей спине пробежала непрошеная волна дрожи.

— Ты хоть знаешь, чья это земля, девчонка? — тихо, почти у самого моего уха произнёс он. От его горячего дыхания у меня пошли мурашки. — Ты находишься в моём доме. И всё, что здесь находится, включая эту стену и тебя, пока ты здесь работаешь, принадлежит моей семье. Если я сейчас наберу один номер, тебя не просто вышвырнут отсюда — ты больше ни одной кисти в руки в этом городе не возьмёшь. Тебя сотрут.

— Попробуй, — выдохнула я прямо в его губы, чувствуя, как страх окончательно сгорает в огне упрямства. — Силачёк. Только учти, что твой отец, который нанял меня через агентство и заплатил аванс, очень хотел увидеть эту стену готовой к концу недели. Интересно, что ты ему скажешь? Что испугался девчонки с красками?

Его пальцы на моём подбородке на секунду дрогнули, а затем он медленно, словно нехотя, разжал руку. На моей коже остался гореть невидимый след от его прикосновения. Он отступил на шаг, брезгливо окинув меня взглядом с головы до ног, будто оценивая степень моей сумасшедшинки.

В его глазах мелькнуло удивление — видимо, упоминание отца подействовало, хотя он изо всех сил старался этого не показать. Денис — а я была почти уверена, что этого лощёного, заносчивого парня, чьё фото изредка мелькало в светской хронике, зовут именно Денис Громов, — зло засунул руки в карманы брюк, безвозвратно размазывая синий акрил по дорогой ткани.

— Значит, Кира? — вдруг произнёс он, и от того, как легко моё имя сорвалось с его губ, у меня внутри что-то дрогнуло. Он явно успел заметить мой бейджик, оставленный на столике у входа, или просто навёл справки у охраны, пока шёл сюда. — Та самая «гениальная художница», о которой отец все уши прожужжал? Ну надо же. Я ожидал увидеть кого-то с умом, а не взбалмошную девицу, которая не умеет держаться на ногах.

— Мой ум тебя волновать не должен, Денис, — я намеренно выделила его имя голосом, стирая между нами всякую субординацию. — Моя задача — сделать эту стену живой. А твоя, судя по всему, — ходить и портить людям воздух своим присутствием. Так что сделай одолжение, избавь меня от своего общества. Мне нужно работать.

Я развернулась к нему спиной, демонстрируя абсолютное равнодушие, хотя сердце в груди всё ещё выстукивало сумасшедший ритм, а ладони слегка подрагивали. Подняв с пола упавшую стремянку, я натужно поставила её на место. Спиной я отчётливо чувствовала его тяжёлый, буравящий взгляд. Денис не привык, чтобы последнее слово оставалось за кем-то другим, особенно за девушкой в джинсовом комбинезоне. Он не ушёл. Вместо этого он подошёл к массивному кожаному дивану в глубине холла, развалился на нём, закинув ногу на ногу, и ослабил узел шёлкового галстука. Синее пятно на его груди выглядело как яркое, кричащее клеймо моего неповиновения.

— Я никуда не уйду, Кира, — с ленивой, хищной грацией произнёс он, откидывая голову на спинку дивана. — Это мой дом. И я хочу посмотреть, за что мой отец платит такие бешеные деньги. Начинай. Или ты умеешь только языком чесать и падать мне на руки?

Его вызов повис в воздухе, тяжёлый и осязаемый. Внутри меня боролись два желания: запустить в его безупречное лицо ещё одной банкой краски или доказать этому цинику, что я действительно стою каждого цента. Я выбрала второе. Глубоко вздохнув, я снова нацепила наушники, но музыку включать не стала — мне нужно было контролировать каждое его движение, каждый шорох в этом огромном зале. Я поднялась по ступеням стремянки, чувствуя, как его глаза буквально прожигают мою спину, скользят по талии, по линии бёдер. Это не был обычный похотливый взгляд мажора — в нём читалось опасное, исследовательское любопытство, от которого кожа покрывалась мурашками.

Я взяла новую кисть, обмакнула её в ультрамарин и сделала первый мазок. Сначала рука дрогнула, линия вышла неровной, но затем творчество снова затянуло меня, заставляя забыть обо всём. Я двигалась плавно, отдаваясь процессу, выплёскивая всю свою злость, страсть и обиду на холодный бетон стены. Я не видела, но кожей ощущала, как Денис медленно поднялся с дивана. Его шаги по мраморному полу были бесшумными, словно у дикого кота. Он подошёл ближе, останавливаясь у самого подножия стремянки. На этот раз он не стал её дёргать. Он просто стоял внизу, задрав голову, и смотрел, как под моими пальцами рождается бушующее, живое море. В его лице что-то изменилось — исчезла высокомерная маска, уступая место какому-то завораживающему, почти детскому изумлению. Холодный мажор впервые столкнулся с чистой, неподдельной страстью к искусству, которую нельзя было купить ни за какие миллиарды его отца.

Он так и не проронил больше ни слова до самого вечера, уехав ближе к семи часам и обдав меня на прощание лишь холодным сквозняком от захлопнувшейся массивной двери. Когда за мной приехало нанятое старшим Громовым такси, я чувствовала себя опустошённой. Автомобиль долго вез меня по забитым вечерними пробками улицам, увозя всё дальше от элитного посёлка в спальный район города.

Мой мир встретил меня запахом старого дерева, сохнущего белья и домашней выпечки. Наша с мамой двухкомнатная квартира на четвёртом этаже хрущёвки была крошечной, с вечно поскрипывающими половицами и обоями в блёклый цветочек, но здесь было тепло. Мама, мягкая, рано поседевшая женщина с добрыми, но уставшими глазами, встретила меня в коридоре. После смерти отца три года назад она замкнулась в своём маленьком мире, и вся её жизнь теперь крутилась вокруг швейной машинки и заботы обо мне.

— Кирочка, ты совсем бледная, — тихо сказала она, забирая у меня тяжёлый рюкзак, из которого торчали испачканные кисти. — Этот твой новый заказ... Стоит ли он того, чтобы так убиваться? Опять вся в краске. И щёку где-то умудрилась измазать.

— Всё хорошо, мам, платят отлично, ты же знаешь, — я натянуто улыбнулась, проходя на кухню и умываясь прямо над раковиной, смывая остатки ультрамарина. — Заказчик надёжный.

Я не стала говорить ей, что ультрамарин на моей щеке — это след от пальцев Дениса. То прикосновение до сих пор горело на коже фантомным ожогом. Мама налила мне горячий чай, и мы неторопливо поужинали, обсуждая бытовые мелочи, но мысли мои были далеко. Я то и дело возвращалась в тот стерильный холл, к графитовым глазам, которые смотрели на меня с такой неприкрытой яростью.

Каждое утро начиналось одинаково. Ранний подъём в шесть часов, чашка крепкого кофе, поцелуй в блёклую мамину щёку и долгая дорога обратно — в мир больших денег. Особняк встречал меня тишиной. Отец Дениса, Олег Владимирович, появлялся в доме нечасто, но каждый его визит напоминал о том, на какой пороховой бочке я сижу. Это был плотный, ухоженный мужчина за пятьдесят, чьё лицо казалось высеченным из камня. В отличие от сына, он разговаривал со мной подчёркнуто вежливо, но от этой вежливости веяло ледяным контролем.

— Вы делаете успехи, Кира, — произнёс он на третий день, остановившись за моей спиной и оглядывая бушующее синее море, занявшее уже половину стены. — Денис сказал, что вы излишне импульсивны, но я вижу в этом глубину. Надеюсь, мой сын не сильно мешает вам работать? У него сейчас сложный период в бизнесе, он бывает невыносим.

— Всё в порядке, Олег Владимирович, мы... находим общий язык, — солгала я, не поворачивая головы, чтобы он не заметил, как дрогнули мои пальцы при упоминании Дениса.

Но никакого общего языка не было. Была война. Денис появлялся в особняке почти каждый день ближе к полудню. Наши отношения напоминали натянутую до предела струну, которая вот-вот лопнет с оглушительным звоном. Он больше не садился на диван и не комментировал мою одежду, но его присутствие ощущалось физически. Он мог часами ходить по второму этажу, громко решая вопросы по телефону, или внезапно замереть у перил, глядя на меня сверху вниз.

Мы обменивались короткими, колкими репликами, в которых сквозило взаимное раздражение, пряча за ними то, в чём оба боялись признаться даже самим себе. Меня безумно, до дрожи в коленях тянуло к нему. Его резкость, его уверенные, хищные движения, этот упрямый разлёт бровей — всё это вызывало во мне бурю эмоций, которую я судорожно выплёскивала на стену. А он... он злился на то, что не может выкинуть меня из головы. Я видела это по тому, как опасно темнели его глаза, когда я случайно задевала его плечом, проходя мимо, или когда он ловил мой прямой, не мигающий взгляд. Это было невыносимое, молчаливое притяжение двух противоположных полюсов, которые с каждым днём подкатывались всё ближе к неминуемому столкновению.

В пятницу привычный ритм моей работы был грубо нарушен. Ещё с утра в особняк начали съезжаться флористы, кейтеринг и суетливые организаторы мероприятий. Олег Владимирович устраивал закрытый благотворительный приём для своих бизнес-партнёров и городской элиты. Моя стена, покрытая сочным, глубоким ультрамарином, должна была стать главным визуальным акцентом вечера, своеобразной фотозоной для высокопоставленных гостей. Старший Громов лично подошёл ко мне в разгар этой суматохи и, мягко, но непреклонно взяв за локоть, произнёс:

— Кира, сегодня вечером вы обязаны быть здесь в качестве автора. Мои гости должны видеть лицо того, кто сотворил это чудо. О наряде не беспокойтесь, я распорядился, вам всё привезут в гостевую комнату. Возражения не принимаются.

У меня не было выбора. Моя старенькая мама, когда я наспех позвонила ей из гардеробной, лишь вздохнула в трубку: «Иди, доченька, это твой шанс. Только будь осторожна с этими людьми». Если бы она только знала, кого именно я боялась встретить на этом вечере больше всего.